Книга Самые страшные чтения. Четвертый том, страница 12 – Елена Щетинина, Эльдар Сафин, Ольга Юдина, и др.

Но попробуй не отдай дитя! Сгибнет урожай, наползут моровые поветрия, а зимой явится в деревню Коровья Смерть и передушит скот – от всех этих бед хранят деревню Семеро Нянек, что ждут сейчас Ванятку в сердце леса. Они свято чтут условия древнего договора и ждут того же от деревенских.

Да, умен Ванятка и знает немало. Но недостаточно. Даже не догадывается он о семи дубовых гробах, которые ученику предстоит чистить от плесени и прели, или о семи саванах, которые нужно постоянно подновлять. Понятия не имеет о сводящем с ума запахе тлена, о застывших зубастых улыбках, проступающих из-под гниющих губ, о пустых глазницах и провалившихся носах, о длинных серых руках и тонких серых пальцах. Эти пальцы столь ловко, столь умело вынут его левый глаз, что он почти не почувствует боли.

Глаз Няньки станут передавать друг другу, смотреть сквозь него вокруг и радоваться красоте белого света. А когда левый глаз придет в негодность, наступит черед правого. К тому времени ученик уже достаточно освоится в доме, чтобы исполнять все положенные работы на ощупь. И вот тогда-то, в вечной тьме, в неизбывной скорби и начнется его настоящее обучение…

Ничего этого пока не знает Ванятка, а потому радуется, увидев впереди огонек. Он уже выбился из сил, но прибавляет шагу. Он продрог и проголодался и почти не колеблется, когда выходит из бури к избе – покосившейся, почерневшей, поросшей осинками. Лишь одно окно у нее, совсем крошечное, забранное мутной слюдой. За слюдой пляшет пламя свечи. Оно здесь для него, только для него – те, кто ждет внутри, не нуждаются в огне.

И когда Ванятка, собравшись с духом, стучит в кривую замшелую дверь, свеча гаснет.

Кабачки лежали на почтовых ящиках чуть покачиваясь – видимо, их только что выложили на облупленный металл и шмыгнули обратно в квартиру.

Кира посмотрела на них и сгребла под мышку: никогда не понимала тех, кто выкидывал еду.

Дома она вымыла два плотных желтовато-белых овоща и разложила на столе, задумчиво вертя в руках нож: какой же выбрать? Один был длиннее, но тощее, другой – короче и потолще.

– Пат и Паташон, – вспомнила Кира старых комиков. – Сорока-воровка кашу варила, себя кормила…

Каждое слово сопровождалось тычком ножа в желтоватый бок. От этих тычков кабачки вздрагивали, покачивались и пузырились белесой сукровицей.

– Ни-че-ГО!

Нож уперся в длинного Пата.

– Что ж, – сказала Кира и рубанула кабачку хвостик. Овощ дернулся, закрутился по столу и упал на пол, расплескивая истекающую из раны жидкость.

Кабачковую кашу она ела, глядя в окно на двор. Сегодня там было тише, чем обычно. Два заводилы – жирный Мишка и тощий Глеб – сидели на карусели и бессмысленно крутились уже полчаса. Остальные дети хоть и вопили, но делали это не так громко, как с ними.

«Школа началась. – Кира зачерпнула еще ложку. – Двойки схлопотали».

Пару лет назад какой-то депутат построил именно в их дворе огромную игровую площадку, и теперь сюда стягивались дети со всех окрестных кварталов. Крики, визг, смех, плач проникали даже сквозь плотно пригнанные стеклопакеты. Даже на десятый этаж. Что творилось на первом – и подумать было страшно. Жильцы писали жалобы, просили перенести площадку, но все было тщетно. Нужно было только смириться.

Кира не заметила, как доела последнюю ложку каши.