Книга Хранители Братства, страница 110 – Дональд Уэстлейк

На самом деле, мне вообще почти не пришлось говорить. Как обычно бывает в компании людей, чьи отношения начинались чуть ли не с колыбели, бо́льшую часть вечера они провели, сплетничая о тех своих друзьях, что имели неосторожность отсутствовать здесь. В тот вечер в Патчоге и Айслипе,^[77]должно быть, у многих горели уши.

Я молча сидел в уголке, потягивая ром с чем-то сладким, восстанавливая силы и размышляя о сходстве и различии между светским обществом, вроде этого, и более сплоченным и целеустремленным монастырским братством. Мы, монахи, тоже не прочь перемыть кому-нибудь косточки, но, мне кажется, это было гораздо менее важной частью наших отношений, чем у здешней публики.

Интересно, если бы все эти люди собрались в одном месте без отсутствующих друзей – о чем бы они беседовали? Позже – не этим вечером – я задал Эйлин этот вопрос, и она ответила: «Об умерших».

Я стал не первым монахом, покинувшим Орден Криспинитов за его двухсотлетнюю историю, но единственным на моей памяти, и я не знал, что подумают об этом остальные члены сообщества. Я пытался вообразить, как уходит кто-то другой – скажем, Флавиан или Сайлас – и пытался воспроизвести свою реакцию, но это было невозможно.

И если бы я преодолел затруднение, мешающее мне дажепредставить кого-то из них покидающим монастырь, я все равно столкнулся бы с тем, что мое отношение отличалось бы в зависимости от того, кто из братьев решил уйти.

Что ж, я ушел, так что же другие могли подумать и сказать по этому поводу? В моем воображении промелькнули пятнадцать озадаченных лиц, но ни один рот не изрек ни одного слова, и я не мог угадать никаких эмоций, более глубоких или сменяющих первоначальное удивление. Отчасти, возможно, потому, что моя собственная реакция еще не покинула рамки недоумения. Мне казалось, что я каким-то образом очутился по другую сторону, хотя не принимал никакого окончательного решения.

Когда я пришел к выводу, что у меня больше нет религиозного призвания? Когда у меня появилась мысль, что я смогу жить в мире с Богом и за пределами монастыря? Когда я решил нырнуть обратно в мирскую жизнь?

Я не знал, что ответить. Но вот я здесь, увязший по уши.

Моей единственной реакцией на то, что произошло со мной, помимо недоумения, было глубокое волнение. Всякий раз, когда я пытался заглянуть в будущее дальше, чем на пять минут – чем я буду заниматься, где я буду жить, как зарабатывать на жизнь, как будут разворачиваться наши с Эйлин отношения? – я сразу начинал нервничать, чесаться, суетиться, сглатывать слюну и испытывать сильную тошноту. Выходом из положения было избегать мыслей о грядущем, и я быстро сообразил, что в этом могут серьезно помочь даровые коктейли с ромом. И если мысли о завтрашнем дне время от времени все же проникали сквозь мою ромовую защиту, алкоголь хотя бы способствовал снижению последующей нервозности.

Ром также помогал спокойней думать об Эйлин. Между нами, так сказать, был сломан лед, и я убедился, что плаванье – не единственное занятие, навык которого сохранялся неизменным на протяжении десятилетия. Но когда я был трезв и в здравом уме – или в том уме, что был у меня обычно – я чувствовал себя неловко из-за похоти в своих мыслях, когда смотрел на нее. Немного рома помогало мне раскрепоститься и принять, например, тот факт, что вовремя поездки на заднем сидении «Пинто» я и правда хотел погладить Эйлин по бедру. Ну и тому подобные вещи.