Книга Жанна Ладыжанская и тайна трёх пицц, страница 18 – Оксана Иванова-Неверова

– Она тоже в кет… – Полина хмымкнула и козырнула профессионализмом: – Испачкана в веществе, напоминающем кетчуп.

Вот именно! Напоминающем. Варежку я потеряла до вылазки в мусорный бак. А испачкала её в краске, ещё в начале зимы, когда под старую лавку за йо-йо лазила. Оказалось, на нём всё равно верёвочки нет.

Полина-топ держала пакетик с таким видом, что рассказывать про негодный йо-йо было равносильно признанию вины. Какая же чушь бредовая! Не думает же Полина и в самом деле, что я пиццу в пуховике и варежках воровала?

Я таращилась на одноклассников и подгрёбших на шум «бэшек». Полина торжествующе улыбалась, Андрей Степанов смотрел на мой рюкзак, как будто в нём лежала чья-нибудь отрезанная голова.

– Нет, – вдруг откашлялся Степанов. – Жанна здесь ни при чём.

Полина-топ раздула прекрасные благородные ноздри.

– А я никого и не обвиняю, – сказала она таким тоном, что меня затошнило. – Я всего лишь… интересуюсь.

Это была адская манипуляция общественным сознанием. Она действительно не обвиняла меня прямо. Она просто дала всем понять, что пиццы украла я. Я же – известная замарашка. Само собой, если я что украду, то перемажусь до ушей. Но, поскольку факт кражи доказать нельзя, всем придётся рано или поздно тихо разойтись. С убеждённостью в моей подлости.

Народ ждал, когда я начну оправдываться. Я нашла взглядом Толика Корнеева. Он стоял рядом с Полиной-топ и совершенно очевидно страдал. Как будто я его разочаровала. Я шагнула к нему вплотную.

– И ты, Толик?! – спросила я.

Его перекосило. В руках Толик сжимал телефон, и я знала, о чём он думает. Я сама, буквально урок назад, прислала ему подтверждение. Мусорная пицца, которая должна была служить мне вишенкой на торте, сыграла роль тухлой селёдки. Интересно, он уже показал фотографию Полине-топ? Или пожалел меня, благородный рыцарь?

Если одноклассники увидят фотографию, то мне можно сразу в другую школу переводиться. А если не увидят… значит, Толик пошёл против принципов справедливости. А принципы справедливости в Корнееве таковы, что проще сразу в другую школу перевестись.

Я смотрела прямо ему в глаза. Долго смотрела. Я пыталась понять, осталась ли в Толике ещё хоть капля здравого смысла и… может быть, жалости. Когда он говорил, что готов мне помогать, это распространялось на сокрытие преступления? Ну давай, Корнеев, скажи что-нибудь. Он сжал губы и опустил взгляд.

– Катись ты, Толик. – Я сдёрнула с подоконника свой рюкзак и вышла на улицу.

Никто за мной не последовал. Я постояла на крыльце, щурясь на уже почти весеннее солнце, обошла школу по кругу и вернулась через спортзал. Я немного посмотрела, как тренируются баскетболисты, и, не отдавая себе отчёта, прошла вдоль стены по направлению к столовой. Меня манил булочный запах, и я начала жалеть об утерянных сосисках. Хотя… утеряны они были весьма своеобразно – это дало пищу моему мозгу. Но не желудку, к сожалению.

В дверях столовой я очнулась. Денег всё равно не было. Я застонала от жалости к себе. Теперь-то я знала, как чувствуют себя изгои – несправедливо обвинённые, без гроша в кармане… Я скорбно оглядела подносы с выпечкой и упёрлась взглядом в осуждающее лицо милой женщины.

– Ты! – рявкнула она. – Опять будешь мне очки втирать! Вот я матери расскажу, как ты в школе подворовываешь.