Книга Дом для Маргариты Бургундской. Жена на год, страница 29 – Людмила Вовченко

— Грязь, — сказала Агнешка. — И холод. И страх. Всё остальное — следствие.

— Я так и думала, — кивнула Маргарита.

— Поэтому вы заставляете всех мыть руки, — хмыкнула знахарка. — Это смешно смотрится, знаете?

— Пусть смеются, — ответила Маргарита. — Главное, чтобы потом не хоронили.

Агнешка некоторое время молчала, потом вдруг сказала:

— Я останусь.

Маргарита подняла бровь.

— Неделя ещё не закончилась.

— Я знаю, — ответила Агнешка. — Но мне здесь… интересно.И полезно.

— Условия остаются прежними, — сказала Маргарита. — Свобода передвижения. Предупреждение об уходе. Оплата — честная.

— Меня устраивает, — кивнула знахарка. — Но предупреждаю сразу: если вы начнёте слушать только себя и перестанете слышать других, я уйду.

Маргарита усмехнулась.

— Справедливо.

Во второй половине дня Маргарита впервые почувствовала усталость сильнее обычного. Не резкую, а вязкую. Она не стала геройствовать, ушла в комнату и легла, позволив себе час тишины. Это было новым — позволять себе остановку без чувства вины.

Когда она вышла, во дворе уже разжигали вечерний огонь. Люди ели, разговаривали. Без шума, без пьянства. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал работу.

Маргарита остановилась на пороге и посмотрела на всё это со стороны. Не с гордостью — с удовлетворением.

Это место начинало жить по её правилам. Не потому что она заставляла, а потому что правила были понятны.

Клер подошла и тихо сказала:

— Вы знаете… здесь вас уважают.

Маргарита посмотрела на неё.

— Уважение — не цель, — сказала она. — Это побочный эффект.

Ночь была прохладной. Маргарита снова вышла на крыльцо, вдохнула воздух. Звёзды были всё так же близки, но теперь она смотрела на них иначе.

Здесь не было двора.

Не было интриг.

Не было постоянного ожидания удара.

Была работа. Люди. Дом. И ребёнок, которого она собиралась защитить.

Этого было достаточно, чтобы двигаться дальше.

Два месяца — а по ощущению целая жизнь.

Маргарита поймала себя на мысли, что перестала считать дни «отъездом от двора» и начала считать иначе: «с тех пор, как вычистили кухню», «с тех пор, как поставили новые доски на крыше хлева», «с тех пор, как Агнешка получила свой угол под травы и инструменты». Время перестало быть ожиданием и стало работой, которая видна руками: где-то прибито, где-то посажено, где-то отмыто до светлого дерева, а где-то — наоборот — потемнело от копоти, потому что огонь здесь горел часто и честно.

Погода стояла тёплая, уже ближе к позднему лету. Утром воздух был свежим, влажным от реки, и в нём пахло зеленью и нагретой каменной кладкой. В середине дня солнце раскалялось так, что от дорожной пыли першило в горле, и тогда Маргарита уходила в дом, где стены держали прохладу, словно изнутри у них был свой маленький ледник.

Она стала крепче.

Не худой, не «утончённой», как требовал двор, а живой. Щёки действительно порозовели, плечи расправились, дыхание стало ровнее. Беременность не исчезла — она была всегда, но перестала звучать тревогой на каждом шагу. Маргарита всё равно осторожничала, не носила тяжёлого, не поднималась на чердак без нужды, не терпела усталость «до темноты в глазах». Но теперь она чувствовала тело и знала его границы лучше. И это давало уверенность.

В доме появился порядок не праздничный, а постоянный.

Кухня больше не напоминала поле боя. На стене висели крючки для утвари, котлы стояли на своих местах, ножи лежали в деревянной колодке, которую плотник сделал по её просьбе. В угол поставили большой таз, где всегда была тёплая вода — не горячая, не «банная», но достаточно тёплая, чтобы смыть грязь. И рядом — кусок простого мыла, сваренного на золе и жире. Маргарита не объясняла никому долго и умно, зачем это нужно. Она просто сделала так, чтобы оно было. А потом заметила, что женщины начали пользоваться сами. Без приказа. Потому что приятно.