Книга Семь моих смертей, страница 204 – Ефимия Летова

Омлет меня научили готовить местные. Яйца взбиваются очень долго, холодными, желтки и белки отдельно, потом их нужно уложить слоями в чугунке, чередуя с мелко нарезанными овощами и мясом, а сверху закрыть сырной шапочкой, то и дело посыпая пахучей брэзой слои. Изо всех сил морщу нос, чтобы не чихнуть, когда ароматное золотистое облачко брэзы поднимается в воздух.

Дети играют в подавальщиков милостыни: я понимаю это по изменившимся голосам снаружи и доподлинно знаю эту игру. Младшие садятся кучкой в круг, спина к спине, вытягивают руки и принимаются, раскачиваясь, напевать на разные лады, от писклявого до почти гортанного, Песнь подаяния и милости. Кто-нибудь кланяется, касаясь лбом пыльной сухой земли, кто-то поджимает руку или ногу, словно он калека. Старшие изображают толстосумов, посещающих в погожий праздничный день Высокий храм, на мелочь они косятся с хорошо передаваемым брезгливым любопытством, пока кто-нибудь из младших не выхватывает служащий кошельком камень – а дальше начинается визгливая суетливая беготня. Впрочем, младших стараются не ронять, а те, если и упали, плачут редко.

Раньше мне не нравились эти глупые игры.

Раньше мне хотелось выскочить во двор и рассказать этим детям о другой жизни, других порядках. О школах, балах, охотах, библиотеках, конюшнях и Королевских садах… Но я молчала, проглатывая неуместные чужие слова. Игры прерывать я не решалась, но по вечерам, иногда у детского костра, рассказывала сказки – и дети охотно собирались всё той же дружной разнородной толпой, прижимаясь друг к другу, слушая, сонно глядя в ночь. Если кто-то засыпал, его могли так и оставить на земле в тёплое время года или занести в кхэр. Иногда я пыталась научить хотя бы старших чтению и письму, но, за исключением пары-тройки самых прилежных, остальные только белозубо мне улыбались. А потом я перестала пугаться и странных игр, и прочих обычаев кочевого народа, облюбовавшего Гравуар. Несмотря ни на что, мне нравились шегели: их сплочённость, яркая горячая юность и мудрая старость, почти животное чутьё и нечеловеческие хитрость и прозорливость. Я знала, что никогда не стану такой, как они, но не чувствовала себя здесь чужой, лишней.

Пегий устроил меня в посёлок незадолго до своей смерти. Вот уже полгода, как его убили при очередном переделе власти в Сумеречном квартале. Он, очевидно, знал, к чему всё идёт, и позаботился обо мне заранее. Собственно, я могла уехать: счёт, открытый в гравуарском банке на моё новое имя, позволял добраться до некогда вожделенного Лапланда и без проблем обустроиться там. Не жить в переносном грязном кхэре, не стирать самой одежду, отбивая её камнями, не вылавливать из ароматного фасолевого супа нападавших туда шестипёрок… но я не уезжала.

Искали меня в Гравуаре и Эгрейне вообще или нет, я не знала. Тело светловолосой девушки в моём платье с обезображенным лицом и руками выбросило на побежье через пару дней после того, как я пришла к Стагеру - я пришла в ужас от этой новости, но Пегий тогда только рукой махнул. Мол, просто нашёл подходящий труп, не о чем и говорить, девочка.

Я не знала и не желала знать, что происходило в большом мире в последнее время, мне хватало кхэра и аври. Все эти полгода с лишним я готовила, вязала на руках, без спиц, чинила одежду, помогала с детьми, с утра и до поздней ночи, наслаждаясь тем, что почти никогда не оставалась в одиночестве наедине со своими воспоминаниями, всё больше походившими на сон. В танцах и праздниках, правда,не участвовала – небольшая хромота осталась, хотя в жизни мне она не мешала. Иногда, когда уснуть сразу, несмотря на усталость, не удавалось, я снова и снова вспоминала наш с Бруком визит в клетку некроша. Почему он нанёс мне эту рану? Может быть, он сделал это не специально, в горячке кровавого возбуждения? Скорее всего, но иногда мне казалось, что дело было в другом.