Онлайн книга «Семь моих смертей»
|
Поднятое умертвие хотело упокоения, и эта рана, нанесённая существу, с которое он признал за хозяйку, была своеобразным толчком, разрешением к уходу. Поддаться смерти равносильно самоубийству, а он поддался, ну нельзя же было такое сильное магическое существо просто так ножницами заколоть! В каком-то смысле и я так же нуждалась в оправдании своего предательства. *** Темноглазые шегели часто дарили мне книги, одежду и обувь, разные необходимые вещи – просто так. Я им нравилась, и многие украдкой поглаживали светлые пряди моих волос, уже далеко не такие светлые как тогда, во дворце, но среди чёрных шевелюр шегелек сияющие, как золотая монета в куче золы. На ужин, как обычно, собираются все женщины и младшие дети – мужчины и старшие мальчики ели отдельно. Кроме омлета на столе хлеб и козий сыр, медовые козинаки и хитроумно заваренный травяной чай, который почему-то ну никак у меня не выходил, горчил. Дети хватают еду немытыми руками, и, признаться, я первое время отворачивалась, не в силах смотреть, как они слизывают капельки горячего мёда с пальцев. Зато – никогда не болеют… После трапезы женщины, переговариваясь, дружно убирают посуду и оставшуюся еду, кто-то укладывает спать детей, а ко мне подходит с разговорами Тшилаба, степенная, полная шегелька. - Хочешь погадаю, Вешлыма? – так они меня почему-то называют – «весенняя». - Не хочу, – мотаю я головой. Не то что бы я не верю предсказаниям шегелей… нет, я просто не хочу знать. Ривейн жив. Марана жива, и это единственное, что я знаю доподлинно. В противном случае вся страна бы уже гудела, как разбуженный улей, верно? - И чего ты тут от мира прячешься, точно барсук в норе. Если бы ты захотела, многие были бы рады связать с тобой свою судьбу: и Петша, и Тамош, и Гувьяр, все надёжные мужчины, добрые, – высказывает мне Тшилаба, пришедшая на помощь с жирной посудой. – Красивая ты, работящая, смирная, хоть и не наша, а почтисвоей стала… Да только у нас не принято насилие над женской душой, как и над женским телом, а тебя в жёны брать – всё равно, что снасильничать, даже если согласишься сама. Ты бекхез. - Это что? – кое-какие слова на исконном шегельском наречии я, разумеется, выучила, но с пониманием всё ещё дело обстоит неважно. - Сложно перевести. Иногда дом сгорел изнутри, а стены стоят, понимаешь? Ещё бы мне не понимать… Но я не была с этим согласна. Дом сгорел, стены стояли, но даже в этом доме был свет. Маленький такой светильничек. Этот свет согревал меня эти два с половиной года. Согревал в тот день, когда я, восстановившись, пришла-таки в спальню к Стагеру, потому что должна была заплатить по счётам и сдержать своё слово. Согревал меня в тот день, когда он умер, и пришлось окончательно перебраться в посёлок шегелей. Согревал в тот день, когда я, наученная шегельками, зажигала в День всех душ плавучие свечи и отправляла их по мелкой мутной речке Шувейке. По одной свече – за каждую покойную душу, которой бы я хотела передать кусочек своего живого тепла. За Арванда. За мать. За отца. За Пегого. Даже за некроша. И за Далаю. И ещё одну свечу – за свою любовь, бессмысленную, как цветок, выросший из камня. Семь свечей. Семь смертей. Не все из них на моей совести, но все – в моём сердце. - Тшилаба, где Вешлыма? – раздается женский крик снаружи кхэра. |