Книга Семь моих смертей, страница 214 – Ефимия Летова

- Увы, – говорю я со смешком, наш слутово непринуждённый разговор абсурден до невозможности. – Подельники мертвы, в любовники малолеток я не беру.

- А кого берёшь? Этого рыжего парня? – спокойно спрашивает Ривейн, и эта обманчивая мягкость тоже звучит неуместно. Ему не должно быть до меня дела. Моё место в Гартавлской паутине или на виселице. Разговор же наш больше похож на обычную сцену ревности, нежели на политическийдопрос – впрочем, я-то знаю, как он умеет ревновать, если задет по-настоящему.

- Они ни в чём не виноваты, – торопливо бормочу я, не поясняя, кто это «они».

- А кто виноват?

Я не отвечаю. Луна выглядывает из-за тучи, освещая нашу карикатурную мизансцену: стражники, экипаж, его, меня, кусты и деревья. Пустынная местность. В этом году шегельский посёлок и вовсе забрался в какую-то глушь.

- Покажи.

В первый момент не понимаю, о чём он, но уже в следующий миг вытягиваю руку. Бледный свет луны мажет по коже, и непрокрашенный треугольник на левой руке видно даже в темноте.

- Хотите убедиться, что снова не ошиблись? – я скалю зубы, готовая в любой момент по этим самым зубам получить. – Вы, как принц из одной детской сказки, выбиравший невесту по потерянному башмаку.

Иногда полезно смотреть в лицо своим женщинам, Ваше Величество.

Мой выпад Ривейн попросту игнорирует.

- Уверены, что я – это я? – не знаю, зачем я нарываюсь, его отстранённость колет больнее, чем ярость – и я ищу хотя бы ярости.

- Уверен. Впрочем, у меня есть более надёжное средство, чтобы убедиться.

Прежде, чем я успеваю опять сказать что-нибудь едкое и глупое, Ривейн подходит к экипажу и открывает дверь. Серо-бурый вихрь выскакивает оттуда, налетает на меня и едва ли не сбивает с ног. А я бесстрашно опускаюсь на корточки, позволяя короткому хвосту стучать по бокам, а горячему влажному языку облизывать лицо и руки, утыкаясь лбом в густую жёсткую шерсть. От возвращения Ривейна в свою жизнь я ожидала всего – побоев, проклятий, ненависти, ярости, заключения под стражу, презрения – но только не этого.

Это действительно… уже слишком.

Это слишком!

- Зачем? – говорю я, пытаясь утихомирить обезумевшую от радости собаку, которой нет дела до моего имени, любовников, происхождения и причины, по которой я ушла. Смотрю на Канцлера, а обращаюсь к Ривейну. – Зачем?! – повторяю беспомощно, глажу уши, голову, холку, сжимаюсь, чувствуя, как щёки бесстыдно становятся влажными. – Мальчик мой хороший…

- Собака, знаешь ли, не может спросить «зачем», – бесстрастно говорит Ривейн. – А если бы и могла, ей ведь не объяснишь, зачем её бросили. Даже человеку не объяснишь, а тем более собаке. Садись.

Под его взглядом, по-прежнему стараясь не смотреть ему в лицо, я иду, ёжась от резко нахлынувшего чувства вины. Неловко вскарабкиваюсь в экипаж, отказываясь от предложенной руки стражника. Канцлер запрыгивает вслед за мной.

Куда теперь? Во дворец?

Я не хочу видеть Марану. Не при каких условиях. На миг представляю, что они будут допрашивать меня вдвоём, как она будет лгать и переворачивать каждое моё слово – и, не осознавая, что делаю, распахиваю уже прикрытую дверцу и вываливаюсь наружу.

Стоящий вплотную к экипажу Ривейн буквально ловит меня – и это первое прикосновение заставляет меня замереть пойманной ящерицей.

- Опять сбегаешь? Так скоро? Неразумно, Вердана Снэй.