Книга Берегись, чудовище! или Я - жена орка?!, страница 22 – Елена Амеличева

— Что ты тут нашла? — спросил Самайн, подойдя ко мне.

— Смотри, — встала и повернулась к нему. — Совсем малышня. Слепые еще. И пуповинки, гляди, свежие и кровят. Новорожденные, похоже. Что это за зверятки, скажи, ты же лучше моего разбираешься в лесной живности?

— Медвежата, — ответил он.

Я на мгновение замерла, не веря ушам, а потом поняла — шутит. Вон, в глазах смешинки сияют, и уголки губ дергаются, хотя старается серьезное выражение сохранить — на обнаглевшей морде!

— Вот самое время зубоскалить! — надулась, с укором косясь на него, совесть потерявшего где-то по пути из избы бабкиной.

— Самое время их обратно положить, — возразил орк. — Может, мамка несла в новую нору, обронила. Скоро вернется. И ей точно не понравится, если она тут тебя обнаружит.

— Нельзя обратно! — возмутилась тут же. — Там холодрыга. Вон, туман уж ползет по земле! Они и так дрожали оба. — Погладила крошек. — А теперь пригрелись, молчат.

— На такой-то груди пригретый любой замолчит, — пробормотал Самайн.

— Чего? — вскинула бровь.

— В смысле, хорошо им в тепле, — покачал головой. — Чара, нам домой идти надо. Клади на место и пойдем.

— Еще чего! — вскинула на него глаза. — Ты бездушный? Ночь, холод, хищники кругом. Их сожрут! А раз мамки рядом нет, стало быть, бросила она их.

— Может, и так, — кивнул. — Значит, нужда такая была.

— Не может быть такой нужды, чтобы ребенка своего бросить! — загорячилась я. — Это ж дитенок неразумный! В холоде да на ночь глядя как можно в траве оставить малышей?

— На погибель, стало быть, бросила. — Самайн пожал плечами. — Может, у нее семеро в гнезде, этих не прокормить. Вот и оставила тут. Или сама сгинула. А может, больные они, не выживут. Вот мать и ушла. Природа порой очень безжалостна, Чара.

— Но я-то не природа! — помотала головой. — Нельзя так поступать, это же ребятенки живые! Коли судьба их на моем пути положила, стало быть, теперь мне о них заботиться. Я их с собой забираю!

— Чара, диких зверей в дом нельзя! — орк начал злиться.

— Этодети! — в душе вскипела решимость.

— Нельзя им в избу!

— Ежели им нельзя, то и мне нельзя, выходит! — села на поваленное дерево, прижав малышей к себе. — Тогда мы с ними останемся здесь!

— Зачем? — удивился Самайн.

— Мамку их ждать буду, — ответила, глядя на темное небо, усеянное крупными, яркими звездами. — Вернется, отдам их ей и домой пойду.

— А если нет?

Я вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается.

— Тогда мы все втроем тут замерзнем, потому что ты — бессердечная зеленая жаба! — выпалила, отвернувшись, чтобы он не увидел моих слез.

В лесу стало тихо, только слышался мягкий шорох ветра, который играл с ветками, и тихий плач ночных птиц. Время от времени вдалеке звенели крики сов, а где-то в глубине леса — тихий шорох падающих листьев. Вся природа казалась живой, словно прислушиваясь к нашим чувствам, к нашим решениям. Она будто ждала, что победит — разум или сердце.

Бессердечный разум или неразумное сердце.

Малыши у меня на груди уснули и тихонечко засопели. Чувствуя, как их крошечные коготки легонько впиваются в кожу, я поглаживала влажную шерстку, вспоминая Маруську — кошку, которую тетка держала при прядильне ради охоты на крыс. Те пакостили — путали, рвали в клочья пряжу, утаскивали ее в свои гнезда, грызли готовые ткани, подтачивали острыми зубами дерево и портили запасы.