Книга Сердце зимнего духа, страница 22 – Лолита Стоун

А зря. Он бы её на руках носил. Не громко, не на показ — просто каждый день доказывал бы. Защитил бы, обогрел бы, понял бы. Не стал бы душить, не стал бы требовать. Дал бы ей и свободу, и опору. Редкий такой.

Онавстала, подошла к окну, посмотрела в сторону дома Анфисы. Там светилось одно окошко — девушка, наверное, уже у печи сидит или в сарай к курам зашла.

Эх, девки нынешние… Всё ждут чуда какого-то, огня, молнии. А жизнь — она из тихого тепла складывается. Из того, что утром дров подбросит, вечером чай нальёт, в беде не бросит. Сергей — он как раз из такого тепла.

Марфа вернулась к столу, долила себе чаю.

Не мне их судьбу решать. Только бы не упустили друг друга зря. Он — жемчужина наша деревенская. И если Фиса не возьмёт — другая возьмёт. А он заслуживает счастья. Заслуживает, чтобы его любили так же сильно, как он умеет любить — молча, глубоко, навсегда.

Она перекрестилась тихо на икону в красном углу и прошептала, как молитву:

Господи, вразуми их. Пусть увидят то, что я вижу.

Середина февраля в Озерной всегда была самым тяжёлым временем: морозы уже не такие лютые, как были в январе, но снег лежал ещё глубокий, дни тянулись серые, а весна казалась далёкой мечтой. Солнце поднималось выше, но свет его был холодным, и на озере лёд всё ещё держал надёжно, хотя по краям уже проступали тёмные проталины. В лесу стало тише — волки ушли в глубину, птицы пока не вернулись, и только редкий стук дятла нарушал белую тишину.

Анфиса чувствовала это время всем телом и душой. Она просыпалась раньше обычного, растапливала печь, варила себе жидкую овсянку из своих запасов и сразу, едва проглотив несколько ложек, шла в сарай. Дверь скрипела на морозе, и каждый раз сердце её замирало: а вдруг сегодня пусто?

Но Тихий был там. Всегда.

Он уже совсем окреп. Рана на боку затянулась тонким розовым шрамом под шерстью, хромота исчезла полностью — теперь он ходил по сараю уверенно, иногда даже подпрыгивал, играя с соломой рогами. Шерсть его стала густой, блестящей, зимней — рыже-коричневой с белыми пятнами на груди и морде. Он встречал Анфису тихим фырканьем, подходил сразу, тыкался тёплой мордой в её ладонь и позволял гладить себя часами. Она садилась на низкую скамеечку, он ложился рядом, клал тяжёлую голову ей на колени, и они сидели так — молча, но ближе, чем многие люди бывают друг с другом.

Она продолжала заботиться о нём с той же нежностью, что и в первые дни. Утром приносила свежие ветки ивы и берёзы, которые находила на опушке — теперь их было легче искать, потому что снег слегка осел. Резала побеги ножом на мелкие кусочки, чтобы ему удобнее было жевать. Давала овёс с солью, тёплую воду с мёдом — банку мёда она открыла специально для него. Вечером меняла солому на лежанке, чтобы было сухо и мягко, подбрасывала дрова в маленькую буржуйку, укрывала его старым тулупом отца. И всё время разговаривала — тихо, почти шёпотом, как будто боялась спугнуть это счастье.

«Ты совсем сильный стал, Тихий мой, — говорила она, проводя пальцами по его рогам, которые теперь казались ещё ветвистее. — Смотри, как шерсть блестит. Как лесной князь. Скоро снег сойдёт, проталины появятся, молодые побеги полезут… И ты захочешь обратно. К своим. Я знаю».

От этой мысли у неё каждый раз сжималось сердце. Она не плакала — не позволяла себе, — но внутри всё холодело. Она представляла,как однажды откроет дверь сарая, а там будет пусто. Только смятая солома и запах его шерсти. И тишина.