Книга Сердце зимнего духа, страница 9 – Лолита Стоун

Зима в Озерной набирала силу, и дни становились короче, а ночи — длиннее и холоднее. Анфиса, как всегда, проводила время в гармонии с природой: по утрам она выходила на опушку леса собирать хворост, проверять силки и просто дышать свежим воздухом, пропитанным ароматом хвои и снега. В тот день, ближе к полудню, когда солнце едва пробивалось сквозь густые облака, она решила углубиться чуть дальше обычного. Снег лежал глубокий, нетронутый, и ее валенки проваливались по щиколотку с каждым шагом. Она несла корзину для шишек — планировала насобирать их для растопки печи, — и напевала тихую мелодию, чтобы не чувствовать одиночества. Лес был тихим: птицы не пели, а ветер лишь слегка шелестел в верхушках сосен. Но вдруг Анфиса услышала странный звук — тяжелое дыхание, смешанное с тихим стоном, доносящееся из-за густого ельника.

Она замерла, прислушиваясь. Сердце забилось чаще — в лесу всегда таилась опасность, особенно зимой, когда голодные звери становились смелее. Осторожно, ступая бесшумно, она пробралась сквозь ветки и увидела его: молодого оленя, лежащего в снегу под старой елью. Он был не старым — может, двухлеткой, с тонкими ветвистыми рогами, покрытыми инеем, и шкурой цвета рыжей коры. Олень не двигался, только грудь его вздымалась в неровном ритме, а из бока торчала стрела — чужая, с оперением из вороньих перьев, явно не из их деревни. Кровь окрасила снег вокруг в алый цвет, и пар от дыхания животного клубился в воздухе. Глаза оленя, большие и темные, смотрели на Анфису со смесью страха и мольбы, словно он понимал, что перед ним не охотник, а кто-то, кто может помочь.

Девушке стало невыносимо жаль его. Она вспомнила, как в детстве отец учил ее уважать лесных жителей: "Они наши братья, Фиса, без них лес пуст". Этот олень напомнил ей о тех, кого она видела на опушке — грациозных, свободных, пасущихся семьями. А теперь он лежал здесь, раненый, вероятно, браконьером из дальних мест, потому что в Озерной охотились только по необходимости и никогда не оставляли подранков. Сердце сжалось от жалости: если оставить его, он умрет от холода, голода или волков, которые учуют кровь. Анфиса подошла ближе, медленно, протягивая руку. Олень дернулся, но сил встать у него не было — нога подогнута, а бок дрожал от боли. "Тише, маленький, тише", — прошептала она, как успокаивалакур в сарае. Она не сказала никому в деревне — боялась, что мужчины добьют его из милосердия или заберут на мясо, а женщины посоветуют не связываться с диким зверем. Это было ее решение, импульсивное, но искреннее.

Но как взять его с собой? Олень весил не меньше центнера — для хрупкой девушки это было почти невозможно. Анфиса подумала: дом недалеко, всего полверсты, но тащить по снегу... Она огляделась и вспомнила о старых санях отца, которые стояли в сарае у опушки — он использовал их для дров. Бегом вернулась домой, взяла сани — простые, деревянные, с веревками для упряжи, — и вернулась к оленю. Он все еще лежал, слабея. С трудом, используя веревку как петлю, она обвязала его под передними ногами, стараясь не задеть рану. Олень стонал, но не сопротивлялся — словно сдался судьбе. Она накинула на него свой тулуп для тепла, а потом, упершись ногами в снег, потянула сани. Это было тяжело: снег цеплялся, сани скользили, а ее руки горели от натуги. Она останавливалась каждые несколько метров, чтобы отдышаться, шепча оленю слова утешения: "Потерпи, родной, скоро будем дома". Лес помогал — тропа была ровной, без корней, и ветер стих. Через час, вся в поту под одеждой, она дотащила сани до сарая за домом. Там было темно и тепло от соломы, где зимовали куры. Она завела оленя внутрь, развязала веревку и закрыла дверь на засов, чтобы никто не увидел.