Книга Попаданка для чудовищ. Без права голоса, страница 14 – Тина Солнечная

Я поднялась и пошла в ванную. Комната при спальне оказалась такой же строгой: каменная раковина с гладким краем, высокий кувшин на подставке, латунные краны в форме звериных голов. На стене — узкая полочка, сложенные полотенца, крючки. Всё правильно и безупречно — и абсолютно непонятно.

Повернула левый кран — ничего. Правый — тоже тишина. Сильнее — скрипнула латунь, но воды нет. Я присела, заглянула под раковину — там лишь гладкий камень. Ни труб, ни бачков. Отступила на шаг, уставилась на кувшин — пуст. На бортике раковины — резьба: тонкие линии, как руны. Я провела по ним пальцем — ни искры, ни тепла. В кухне кран открылся, как в обычной жизни. Здесь — будто издеваются.

Я постукиваю по кранам костяшками, кручу-верчу — ноль. Беру полотенце, нюхаю: чистое. Смотрю на своё отражение в полированном металле кувшина — чужое лицо с моими эмоциями. Забавно, что привычки переходят с душой. Волосы заплетены в сложную причёску, но некоторые пряди уже выбились тонкими ниточками. Корсет давит под рёбра так, что дыхание цепляется за горло. На запястье ещё следы крови — не ранка, её Айс убрал, а тёмные пятна, впитавшиеся в ткань.

Может, вода по словесному запросу?— приходит мысль. Я открываю рот и молчу. Воздух срывается беззвучно, и руны на бортике, конечно, не загораются. Смеха ради — мысленно говорю «вода», «пожалуйста», «работай». Пальцы жмут на кран ещё раз. Пусто.

Снимаю тугую ленту причёски — волосы с облегчением рассыпаются по плечам. Расшнуровываю корсет настолько, насколько позволяет хватка — грудь наконец вздыхает глубже. Платье, не рассчитанное на бег по коридорам, шуршит устало. Беру полотенце, пытаюсь хотя бы протереть лицо и шею — сухая ткань счищает лишь пыль дня, а липкая усталость остаётся.

Я сдаюсь. Возвращаюсь в комнату — шаги мягко тонут в ковре. Шторы колышутся от сквозняка, снаружи слышно, как ветер вылизывает камни башен. Где-то далеко в глубине замка отзывается гул — то ли двери, то ли сердце этого каменного зверя.

Я аккуратно откладываю на тумбу два фрукта, которые оставила себе на утро, как будто это придаст контролируемости завтрашнему дню. Сбрасываю туфли, они глухо падают у кровати. Забираюсь под покрывало не раздеваясь до конца — сил нет, ещё чуть-чуть и я разревусь от бессилия.

Лежу на боку, обнимаю себя, пытаясь согреться собственными руками. Тишина давит. В висках отстукивает прошедший день: «карета без кучера», «мать Катрины», «удар по голове», «ледяные пальцы на запястье, так ловко убирающие боль», «улыбка Коула — кастрюля ушла», «рыжий с обжигающим взглядом». Глаза закрываются. В горле стоит немой крик — и от этого ещё один круг отчаяния: даже если бы я захотела позвать на помощь, я бы не смогла.

Поворачиваюсь лицом к стене. Камень холодит щекой через подушку. Считаю вдохи, как Коул учил считать шаги. До десяти — и снова сначала. Где-то между семёркой и восьмёркой проваливаюсь в сон — неуклюжий, ломкий, как всё сегодня.

Утро встретило меня холодом. Сквозняк лизал лицо, и я сжалась в комок под покрывалом, но оно не грело. Пришлось открыть глаза — и первое, что вспомнилось: где я.

Замок. Не мой дом. Не моя жизнь. И от этого внутри всё закипело.

Я ненавидела эти стены, эти коридоры, этот кошмарный ритуал, в который меня вписали без спроса. Я хотела проснуться у себя — в своей кровати, с телефоном на тумбочке и запахом кофе с кухни. Но нет.