Книга Попаданка для чудовищ. Без права голоса, страница 78 – Тина Солнечная

Его тело было камнем. Настоящим. Он не реагировал ни на мое тепло, ни на меня в целом.

Я осторожно пододвинула его руку себе под ребра — туда, где тепло сильнее всего, — и положила ладонь ему на шею, пытаясь передать тепло дыханием. Холод отозвался болью, но я не отстранилась. Я гладила его замёрзшие волосы, проводя по ним медленно.

— Вернись… — прошептала я беззвучно, почти касаясь губами его уха. — Пожалуйста… вернись ко мне.

Я понимала, насколько глупо говорить, когда ты немая, но что мне оставалось? Я использовала все варианты, что у меня были. Я натянула на нас одеяло и пыталась согреть нас двоих.

Едва-едва тёплый выдох скользнул по моему ключицу. Такой слабый, что я могла бы списать его на собственное воображение. Но нет… я чувствовала, как глубоко внутри его грудь сделала чуть более уверенный, пусть всё ещё болезненный вдох.

Я закрыла глаза, прижимаясь к нему крепче, чем когда-либо прижималась к кому-либо. Я была его теплом. Его шансом. Его жизнью. Интуиция кричала, что я делаю все правильно. Он мой муж и я могу согреть его. Боги, это никогда бы не сработало в нормальном мире. Но в этом… Пусть сработает, пожалуйста, пусть сработает!

Минут двадцать я просто лежала, надеясь на чудо, гладя его и произнося слова, которые он никогда не услышит. Становилось лучше. Я видела это и не могу нарадоваться каждому новому вдоху.

Вскоре он уже дышал часто, поверхностно, тяжело, но только тогда его веки дрогнули, разлипаясь с мучительной медлительностью. Сначала я увидела лишь тень взгляда — мутную, бесцветную, почти нечеловеческую. Но через несколько секунд в глубине зрачков проступило узнавание, словно его сознание возвращалось из мира льда шаг за шагом.

— Ты… горишь… — прошептал он, голосом, который был больше дыханием, чем речью. — Как огонь… почему?

Горю? Я не горела. Может для него я такая теплая, потому, что он холодный?

Я положила ладонь на его щеку; кожа тамбыла холодной, почти стеклянной, и прямо под моими пальцами он начал “оттаивать”. Кожа приобретала нормальный цвет.

Он вздрогнул — не от боли, а от невероятного контраста. Его пальцы, всё ещё покрытые инеем, медленно поднялись и коснулись моей щеки, будто он хотел убедиться, что это не сон, не иллюзия, не обман чувств. Холод его руки врезался в мою кожу, и в тот же миг на наших метках вспыхнуло слабое, дрожащее сияние, а внутри стало так хорошо и приятно.

Он моргнул, и из его глаз ушла пустота, уступив место осторожной, почти испуганной нежности.

— Катрина… — выдохнул он так, будто это имя стало для него последней ниточкой, удерживающей его в нашем мире.

Я здесь, сказала бы я, если бы могла. И не уйду.

Я провела пальцами по его волосам, размораживая прядь за прядью, чувствуя, как ледяные крупинки тают на моей коже.

Но когда я придвинулась ближе, пытаясь обнять его крепче, удержать его тепло, почувствовать его дыхание — он поймал моё запястье и прошептал:

— Не делай… этого… я не могу… я снова стану чудовищем… Моя Катрина…

Он и правда решил умереть? Почему? Неужели он так не хотел дожить до ритуала? Внутри смешалось столько разных ощущений. И нежность к этому странному мужчине и злость на его безрассудство и… Нет.

Я наклонилась над ним и коснулась его губами. Сначала едва — робко, осторожно, как касаются льдинки, боясь обжечься холодом.