Книга Истинная для мужа - предателя, страница 44 – Кристина Юраш

Эту гадость я бросила на пол, а потом метнулась к шкафчику, где стояли лекарства. Перебирая флаконы,я достала пару штук, глядя на то, как телохранитель прижимает мою ночную сорочку к ране и как она напитывается кровью.

— Вот эта штука, - прошептала я, глядя на половину флакона. — Она нейтрализует магию. Говорят, что очень хорошая и дорогая. Мой муж за нее вывалил кучу денег, когда решил, что я проклята. Думаю, что вам поможет!

Я бросилась к кровати, схватила простыню и пропитала ее зельем.

— Вот, приложите, - прошептала я, видя окровавленную ночную рубашку, упавшую на пол.

Дорогое зелье. С того самого времени, когда мой муж верил, что я не просто больна — а проклята. Как будто моя жизнь была ошибкой, которую можно было «нейтрализовать», как яд. А теперь оно спасает того, кто спас меня…

Я переживала, не находила себе места. Поставив флакон на столик, я прижала руку к губам и заплакала. Нервы. Это все проклятые нервы.

И тут я увидела, как он поднимает раненую руку, с трудом, превозмогая боль, и его перчатка касается моей щеки, словно вытирая слезы.

Его мягкое движение словно шептало мне: «Не плачь, я не стою этого…».

Перчатка была грубой, пропитанной потом и кровью. Но движение — нежное. Так нежно, что я замерла. Как будто этот жест он отрепетировал в темноте тысячу раз. Как будто знал, что однажды мне понадобится именно это — не спасение, не сила, а тихое: «Не плачь».

Этот жест. Он… он так тронул меня. В эти минуты боли, а я была уверена, что это очень больно, он не хотел, чтобы я плакала. Эта маленькая забота вдруг взорвалась в моей душе теплом.

— Покажите, — прошептала я, видя, как рана перестала так жутко кровоточить и стала затягиваться.

— Вот, — выдохнула я с облегчением. — Я же говорила, что поможет… Хорошее зелье. Дорогое. Давайте еще!

Он сидел, а я слышала его дыхание под маской, пока пропитывала полотенце зельем.

— Намного лучше, — вздохнула я. — Намного… А что у вас с рукой? Сильно обожгло?

Я стала такой же нервной и многословной. Слова сыпались сами, будто язык пытался заглушить дрожь в руках. Я никогда не была такой… такой болтливой. Но молчать — значило признать, что мне страшно. А я не хотела, чтобы он знал.

Голос дрожал, как у испуганной девочки.

И вдруг поняла: я веду себя как Джордан.

Только он — от заботы.

А я — от страха.

Страха потерять того, кого только что нашла.

Он не ответил.

Просто сжал мою ладонь — один раз. Коротко. Жёстко.

И отпустил.

А я поняла: он не может говорить.

Но он может умирать за меня — молча.

И мне вдруг стало ужасно стыдно. Стыдно за то, что я не поверила в угрозу. Стыдно за то, что я плохо думала о нем, за то, что вела себя, как капризная девчонка.

— Это означает «да» или «нет»? — спросила я. — Вы можете сказать голосом. Я клянусь, я никому не скажу, что вы разговаривали… Обещаю.

Он молчал.

—Это какая-то клятва? Или… или вы сами по себе не можете разговаривать? — спросила я, чувствуя на последних словах укол жалости.

Он снова молчал.

— Хорошо, ладно. Я сейчас позову дворецкого. Он поможет с раной. Если нужно зашить, мы вызовем доктора, — нервной скороговоркой произнесла я, включая свет. Картина была жуткой. На полу кровь, тела и комок моей ночной рубашки.

Только я собралась к двери, как мое запястье схватила рука. Он держал бережно, словно боясь его сломать.