Книга Землянка для Космического Императора, страница 55 – Карина Вознесенская

Его лицо затягивается тенью. Он отводит взгляд на мгновение, и я вижу, как на его на лице напрягаются скулы.

— Ты… ты чуть не оставила меня, — говорит он с трудом, будто слова режут ему горло. — После родов. Кровь. Остановка сердца. Они… они говорили, что все кончено.

Он замолкает, и в этой тишине я слышу, как он сглатывает комок в горле. Его рука сжимает мою чуть сильнее.

— Но он… — Хорас смотрит на нашего сына, и в его глазах зажигается тот же удивленный, почти благоговейный трепет, что и во мне. — Он тебя вернул. Я положил его на тебя, как ты мне рассказывала, и… и свет. Его свет. Он потянул тебя обратно.

Он говорит об этом просто, как о факте. Но за этими словами я вижу пропасть отчаяния, через которую он прошел. Я вижу это в глубине его глаз. Вижу тень той пустоты, в которой он оказался.

Я снова смотрю на сына. На это тихое, мерцающее сияние. Это не мое воображение. Оно настоящее. И оно… связано со мной. Я чувствую это каждой клеткой. Пока он рядом, касается меня, усталость отступает, силы понемногу возвращаются. Не чудом, а как будто он делится со мной своей жизненной силой, своей чистой, неиспорченной энергией.

— Имя? — спрашиваю я.

Хорас качает головой.

— Ждал тебя.

Я смотрю на маленькое личико, на идеальные крошечные пальчики, сжимающиекрай пеленки. Он смесь нас обоих. Его кожа имеет легкий, едва уловимый золотистый отлив, как у отца, но мягче. Пушок на голове темный, как мои волосы. И в нем… в нем горит наш общий свет.

— Кай, — выдыхаю я. Это имя приходит из глубины памяти, из каких-то старых, полузабытых книг.

— Кай, — повторяет Хорас, пробуя его имя на вкус. И кивает. Один раз. Твердо. — Да. Ему подходит.

Мы молчим. Этот момент слишком хрупкий, слишком совершенный, чтобы нарушать его словами. Моя рука все еще в его руке. Наш сын спит на мне. И понемногу, с каждым ударом его маленького сердца, с каждым вдохом, который он делает, я чувствую, как жизнь возвращается и ко мне. Не стремительно, а мягко, как прилив.

Я замечаю, как Хорас не отрывает от нас взгляда. Как будто боится, что мы исчезнем, если он моргнет.

— Я… я тоже чуть не умер, — тихо говорит он, глядя куда-то в пространство между нами. — Когда подумал, что тебя нет. Все внутри… рухнуло. Погасло.

Он поднимает на меня глаза, и в них та самая незажившая рана, обнаженная и пугающая в своей искренности.

— Ты не представляешь…

— Представляю, — перебиваю я его шепотом. Потому что теперь, глядя на него, я понимаю. Я видела ту же пустоту, которая ждала и меня, если бы… если бы не этот маленький лучик света между нами. — Я тебя люблю.

Слова вырываются сами, тихо и просто. Я не планировала их говорить. Не обдумывала. Они просто есть. Как факт. Как дыхание.

Он замирает. Его пальцы судорожно сжимают мою руку. Он смотрит на меня, и в его золотых глазах происходит что-то невероятное. Ледяная броня, веками ковавшаяся вокруг его сердца, дает трещину, и сквозь нее прорывается такой шквал эмоций, что у меня перехватывает дыхание. Боль, радость, страх, благодарность и что-то еще, бесконечно нежное и дикое одновременно.

Он наклоняется. Осторожно, чтобы не потревожить сына, прижимает губы к моему лбу. Его поцелуй обжигающий и в то же время бесконечно бережный.

— Ты мое сердце, Лика, — говорит он, и его губы шевелятся у моей кожи. — Моя сила. Моя слабость. Моя жизнь. Больше никогда не пугай меня так. Я не переживу этого.