Книга Прокаженная. Брак из жалости, страница 134 – Маргарита Абрамова

Но одна я пробыла недолго. Не прошло и десяти минут, как дверь снова скрипнула.

— Вот, Арчер, она очнулась, — раздался голос Фредерика.

Оказывается, он просто ушел за доктором, а не оставил меня в покое.

— Так, где же наша спящая красавица? — надо мной склонилось другое лицо. Пожилое, добродушное, с умными, проницательными глазами за круглыми очками. Мистер Арчер. Я помнила его. Он принимал меня, когда я впервые, сломанная и безутешная, попала сюда после аварии. Он тогда был суров, но справедлив, и в его глазах читалось настоящее сочувствие, а не просто профессиональный интерес.

— Доброе утро, Александра, — сказал он мягко, — Неожиданно было увидеть вас здесь снова. И при таких… печальных обстоятельствах.

Я молчала. Что тут скажешь, я сама не горела желанием здесь оказаться.

— Вы три дня были без сознания, — огорошил доктор, я думала, что прошло меньше времени, — У вас серьезное сотрясение мозга, — продолжал, проверяя мою реакцию зрачков на свет, — К счастью, новых повреждений позвоночникаили костей нет. Вам, можно сказать, повезло. Такое падение… с лестницы могло привести к гораздо более трагичным последствиям, вплоть до полной обездвиженности, — он сделал паузу, и его взгляд стал еще более серьезным, полным неподдельного сожаления, — Но… ребенка сохранить не удалось. Организм, ослабленный травмой и стрессом, не смог его удержать.

Я резко, почти судорожно отвернулась к стене, сжимая простыню в кулаках. Чтобы не видеть боковым зрением Фредерика, который стоял в стороне.

— Как вы себя чувствуете сейчас? — спросил доктор Арчер, — Что сильнее всего беспокоит?

— Все тело ноет, — заставила себя ответить, — Особенно левый бок.

— Это нормально при таких ушибах, — кивнул он, делая себе пометки, — Ребра целы, но сильный ушиб мягких тканей и, возможно, микротрещины дают о себе знать. Я пропишу вам обезболивающие. Они помогут снять острые симптомы и дадут вам возможность отдохнуть. Отдых сейчас — лучшее лекарство. И покой. Полный покой, как физический, так и душевный.

Последние слова он произнес с особым ударением, и его взгляд скользнул между мной и Фредериком. Он все понимал. Понимал больше, чем говорил. Он видел эту непроходимую пропасть между нами, эту стену из боли и обвинений. И его профессиональный совет о «покое» звучал почти как ирония в ситуации, где покой был самой недостижимой вещью на свете.

Едва дверь за доктором закрылась, тяжелое молчание снова повисло в палате, густое и невыносимое. Фредерик сделал шаг от окна.

— Я просила вас уйти, — повторила, глядя прямо на него. Смотреть на мужчину было трудно.

Он замер, а затем произнес глухо, но с непоколебимой твердостью:

— Я останусь здесь. Тебе нужна помощь.

— Мне она нужна была раньше… — сорвалось у меня, и голос задрожал от нахлынувшей обиды.

— Я знаю. Прошлого уже не исправить. Если бы можно было вернуться…

— Да, — перебила его, — Но оно навсегда перечеркнуло будущее.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали, прерывая разговор. Прежде чем кто-либо из нас успел ответить, дверь приоткрылась, и в проеме показалась Минерва. Совершенно не ожидала увидеть здесь свою мачеху.

Она вошла, и ее взгляд тут же нашел Фредерика. Она окинула его с ног до головы, и на ее губах заиграла презрительная усмешка.