Книга Тигриный след, страница 14 – Людмила Вовченко

— Испеку, — серьёзно пообещала Инна, прижимая к груди тёплое дерево. Обещание легло, как печать.

Дальше был пасечник, который пах воском и солнцем, и рассказывал, как пчёлы танцуют дорогу друг другу. Инна слушала, и слова «у каждой своя полоска на солнце» легли рядом с бабушкиным «полосы у нас у всех есть». Связывается, — подумала она.

— Пойдём, — негромко попросил Данила, оказываясь рядом ближе, чем вежливо. — Я покажу кое-что.

За клубом от поляны отрывалась тропа, почти незаметная, но ходимая: трава раздвинута ладонью. Данила шагал так, будто заранее знал, где не треснет ветка. Инна поймала себя на том, что копирует его походку:мягко, всей стопой. Земля отвечала, как кот, которого гладят правильно.

Речка вспыхнула серебром. Запах — холодный, чистый, с примесью железа. Это «железо» неприятно звякнуло у Инны в зубах.

— Чувствуешь? — не поворачиваясь, спросил Данила.

— Ржавчина… соляра… — на губах зазвенело слово, от которого внутри стало холодно. — Кровь?

Он молча кивнул на куст у кромки воды. В траве — примитивная, но смертельная петля из троса. На влажной глине — отпечатки: сапог с изломанной «ёлочкой», и второй — смазанный, но огромный: подушка, четыре овала пальцев. Тот самый рисунок, который она видела на своём крыльце.

Грудь сжалась.

— Браконьеры? — прошептала.

— Они, — сухо сказал Данила. — И… наш ходил рядом.

Наш. Слово вошло, как тёплый нож в мёд, не больно — жгуче. Мир стал слишком резким: по воде бежит тень облака, муравей несёт травинку короче себя, паутинка тянется между камнями. Кожа покалывала, ногти хотелось вонзить в землю, как в мягкое тесто.

— Дыши, — Данила не прикасался, но голосом положил ладонь ей на спину. — Не горлом — грудью.

Воздух вошёл широким слоем. Запахи стали словарём: река — льдом и железом, трос — ржавчиной, чужой — табаком и солярой; «наш» — тёплой шерстью, хвоей, горечью чая с чабрецом. В груди что-то ответило: да.

— Если увидишь — не кричи, — сказал он. — Лес сам крикнёт.

Они сняли петлю. Данила работал ловко, понимая, где боль. Смотал трос, поднял взгляд — и, будто принял решение:

— Я знал, что ты почувствуешь. Вчера — у крыльца, сегодня — здесь. Ты — из нас.

Камень упал в воду — глубоко. Инна не смеялась и не плакала. Просто встала на место — как доска в паз.

— Артём не одобрит, что ты повёл меня, — заметила почти машинально.

— Артём одобрит всё, что не навредит, — усмехнулся Данила. — И не пустит тебя одну. Но ты уже сказала «иду». Внутри.

Она не стала спорить.

---

На ярмарке шум поднялся — гармонь, смех, споры о картошке. Мир не сужался до угрозы, он расширялся, чтобы её вместить. Возле тканей молодая женщина с тёмной косой раздавала советы: «этот ситец — на наволочки, этот — на сарафан, этот линяет, не бери». Рядом стояла сухонькая старушка в сером платке — крошечная, но глаза иглами. Не продавала — просто стояла и смотрела, как будто у неё свой учёт душ.

— Ульяна, — прошептал за спинойАртём, возник бесшумно. — Повивальная. Смотрит не из любопытства.

Старуха будто услышала, повернула взгляд к Инне. Взгляд не добрый и не злой — узнающий.

— Подойди, дитя, — сказала тонким, но крепким голосом.

Инна подошла. Данила — тенью, Артём — камнем за спиной.

— Руки, — велела.

Инна раскрыла ладони. Царапины, новая кожа, пятна травяного сока. Шершавый палец провёл по линиям, будто читая тесный текст.