Книга Тигриный след, страница 33 – Людмила Вовченко

— Стоп, — сказал мужской голос от дороги. — Камера, похоже, легла.

— Плевать, у нас поясная, — отозвался другой. — Ставь приманку, включай звук.

Звук был тот же — пластмассовое «р-р-р», жалкое, как чужая шутка. И тут точно от противоположного берега пришёл правильный звук: низкий, грудной, лаконичный. Не рычание даже — констатация присутствия. И вместе с ним — запах, от которого у Инны кожа стала тоньше, а спина — ровнее: тёплая шерсть, хвоя, земля после дождя. Наш.

Один из «больничников» замер, даже дыхание пересохло. Второй сплюнул, третий — упрямо повозился с баночкой и пролил половину на кроссовок. Йод заорал в нос, как учитель на линейке.

— Убирайтесь, — негромко сказал Артём уже не в шёпот. Словно бы обратился к стене, но стена — услышала. — Здесь двери — наши. А у ваших дверей — свои петли. Не путайте.

— У нас разрешение, — хлестнул «бумажный» голос. — Научный проект. Журнал регистрации, печати, подписи, уведомления.

— Научный проект — это когда лес живой, — отозвался Данила неожиданно серьёзно. — А не когда его шьют нитками и меряют линейкой. Вы нюх с собой не принесли, так хотя бы совесть бы взяли.

— Нюх — это не юридический термин, — огрызнулся «бумажный».

— Зато совесть — международный, — вмешалась из темноты Лада. Её голос шёл полосами — тёплая, холодная, тёплая. — И международно нарушается.

Пауза вытянулась. Потом зашуршали мешочки, клацнули карабины, дрон пискнул о последнем смысле жизни. Кто-то торопливо собирал железки, кто-то ругался тихо, как приличный человек, но так, что растрескался воздух.

— Отойдите на дорогу, — предложил Артём мирно. — Там поговорим. Здесь — не место словам.

Они вышли. Трое. Обычные лица — не киношные злодеи: усталые,раздражённые, уверенные в своей бумаге. У одного на груди бейдж под чехлом — запотевший, как рыбьи глаза. Инна невольно прочла верхнюю строчку до того, как он дёрнул молнию: «Полевая группа. Северо-Восточный…» — дальше не успела.

— С этой бумажкой в лес — как с ложкой с дыркой в борщ, — сказала она тихо, но так, чтобы услышали. — Идите в район. Пейте чай с начальством. Тут — свой чай.

— Девушка, — «бумажный» постарался улыбнуться. — Вы… вы не понимаете. Здесь крупный хищник. Это опасно. Мы его защищаем — и вас заодно.

— Мы сами, — кивнул Артём. — А вы, если хотите защищать — защищайте в другом месте. У каждого места — свои правила. Наши — без крови на пороге. Ваши — пока не поняли.

Мужчина вздохнул — усталой гордостью. Положил на капот «фургона без букв» пластиковую папку, щёлкнул замком.

— Ладно. Мы уйдём сейчас. Но вернёмся с бумагами правильнее. Потому что вы не можете мешать науке, — сказал он, и это «наука» прозвучало как «олимпиада по жадности».

— Возвращайтесь с умом, — спокойно предложила Лада. — Ум — это не только бумага. Это ещё и нюх.

— И чувство юмора, — добавил Данила. — А то лес скучает.

Троица отступила, закинула железо в фургон, колёса проскрежетали гравий — и тишина сложилась обратно как скатерть.

Инна обнаружила, что весь этот разговор держала ладонью верёвку — не потому что «надо», а потому что «так спокойнее». Верёвка пахла бельём, солнцем и яблоней. Она отдала конец Даниле, он завязал узел на память и, не глядя, сказал:

— Это было красиво. Без крика. Красиво — сильнее.

— Потому что это дом, — отозвалась она. — В доме кричат редко. А если кричат — значит, горит.