Онлайн книга «Тигриный след»
|
--- На совете — коротко и по делу. Баночка с йодом — на стол. Камеры — в мешок. Дротики — в банку. Савелий отметил свежие точки на карте, Ерофей сказал: «Району сообщим, но держим своё». Алёна хмыкнула: «У нас чай лучше, чем у района». Ульяна тронула пальцем бумагу, поморщилась: — Бумага холодная. Руки у того, кто писал, — без тепла. С такими руками хлеб крошится. — Потом посмотрела прямо на Инну: — Ты смеялась — слышала. Лес услышал. — Навигация прежняя, — подытожил Савелий. — Днём — дом и работа. Ночью — слушаем. Лада, завтра ведёшь её на край. Не дальше. — И уже мягче: — А ты, Инна, не забудь налепить пирог старому с яблоневой ложкой.Я обещал. — Не забуду, — кивнула она. --- Ночь отпустила деревню. Дом дышал. Инна сидела на крыльце, ноги — босые, ладони — тёплые. На перекладине калитки полосы были свежие — не угроза, а подпись: тут — свои. Где-то за яблоней мягко, почти ласково стукнуло крупное тело — наш, ушёл на тропу. Инна посмотрела на свои руки. Под кожей — когда задержишь взгляд — бегут тончайшие полоски света. Если моргнуть — исчезают. Если слушать — поют. Это не «декорация», не «татуировка». Это — как швы на платье, по которым оно держится и не рвётся. — Я — держу, — сказала она себе, дому, лесу и тем двоим, которых слышала даже, когда они молчали. Печь в доме кивнула огнём. Вдоль улицы тенью прошёл Артём — как забор. Чуть дальше растворился Данила — как мягкий кот, который всегда где-то рядом. А у ворот, на границе света и тени, на секунду остановилась Лада — зрачок узкий, улыбка — человеческая. — Завтра — край, — сказала она негромко. — А сегодня — спи. И снись лесу с улыбкой. Ему так приятнее. — Умею, — ответила Инна и, к собственному удивлению, почувствовала: правда. В темноте лес коротко, согласным звуком, кивнул. И от этого кивка внутри у Инны положилась новая косточка — маленькая, но важная, на которой потом держатся прыжки. Пока — стоять. Но скоро — шаг. И ещё. По тонкой тропе — с толстой правдой. Глава 8. Край, который смотрит в ответ Утро открылось щёлчком — как будто кто-то снял крышку с дня, и запахи поползли наружу: тёплое дерево, сонная зола, мокрая трава. Печь шевельнула заслонкой, и из щели пахнуло вчерашним щами и яблоками. Инна плеснула ледяной водой из колонки, поймала в стекле окна своё отражение — зрачки тоньше, янтарь светлее — и хмыкнула самой себе: Без пафоса. Дышим. Делаем. Не бегаем. На пороге уже стояла Фрося — как вырастают грибы: «Её не звали, а она пришла». В руках — сковорода, на лице — забота и любопытство. — Печь дышит ровно — это хорошо, — сообщила она вместо «доброе утро». — А ещё у пасечника рой вышел. Если увидишь облако с характером — не кричи, а уйди стороной. Пчёлы умнее некоторых людей. — Запомню, — улыбнулась Инна. — Чай? — Чай буду, кнут не буду, — как всегда, отрезала Фрося. — И передай своим красавцам, что ночью чужой фургон опять крутился. Пахло больницей — так, будто йод в речку лили. Под кожу лезут, лиходеи. Инна кивнула. «Больницей» здесь называли тот химический холодок — йод, спирт, дешёвый дезинфектор, металл. Вчера он звенел тонкой иглой, сегодня — будто кто-то натянул струну поплотнее. Она разожгла печь, кинула на сковороду гренки, в щи — щепоть чабреца, и к тому моменту, когда тенью на калитке легли Артём и Данила, кухня уже пахла правильным началом дня. |