Книга Жестокий. Моя по контракту, страница 17 – Виктория Кузьмина

— Ко мне. После работы. Шесть вечера, — бросил он, не глядя, когда она уже почти вышла из кабинета. Голос был ровным, но в нем не было места для обсуждения.

* * *

Кабинет. Шесть вечера. Алина стоит перед столом, взгляд опущен, руки сжаты в кулаки. Волков за столом — как хищник в клетке. Тишина звенит. Он не торопится говорить.

Снова этот взгляд. Упрямая покорность. Ни мольбы. Ни благодарности. Только страх и решимость. Глупая. Наивная. Ты думаешь, я спасу твою собаку из доброты? Из жалости?

— Садись, — указал он на кресло напротив. Сам откинулся в своем, приняв позу хозяина положения. — Обсудим условия нашей... договоренности.

Его лова резали слух. Договоренность. Как будто речь шла о поставках оборудования.

Алина садится. Он наблюдает. В ней нет фальши. Только ужас и решимость. Его раздражает эта честность. Она должна быть сломлена. Должна дрожать. А она просто сидит. И ждёт.

— Условия простые. Моя компания в качестве благотворительности оплачивает все имеющиеся на данный момент расходы на лечение твоей собаки — сразу после того, как ты... подтвердишь выполнение. И лично от меня сто — сверху-тебе на карту. На красивое белье и прочие женские штучки. Я хочу видеть красивую обертку на своей игрушке. Плюс — работа здесь сохраняется. Но ты... моя, пока не надоешь. Без условий. Без слёз. Без "не могу". Понятно?

— Да, — шепчет она. Губы бледные, глаза — стекло.

Он встаёт. Подходит. Становится рядом. Бросает на стол карту клиники.

— Деньги будут. Сегодня. Если ты согласна — ты поедешь со мной.

Алина кивнула, не в силах вымолвить слово. Место... Любое место...

Слишком просто. Почему так легко? Где истерика? Где «я не такая»? Где плевки, проклятья? Она принимает это, как нож в живот. Без крика. Слишком... похоже.

— Ты — моя, — продолжил он, его голос стал тише, опаснее. — Твое тело, твое время. Я беручто хочу, когда хочу, как хочу. Твое согласие подразумевается раз и навсегда. Попытка отказа, истерика, попытка наложить свои условия — договор аннулируется мгновенно. Деньги — вернешь. Работа — потеряешь. Собака твоя — умрет. Ясно?

Он не ждал ответа. Встал, обошел стол и остановился перед ней, загораживая свет от окна. Его тень накрыла ее.

— Сегодня — первая ночь. Ты едешь со мной. Сейчас.

* * *

Его пентхаус был таким же, как он сам — холодным, стерильным, давящим. Панорамные окна выходили на ночную Москву, но свет города не проникал внутрь. Только тени.

Алина стояла посреди гостиной, в сжатых руках — маленькая сумка. Волков молча снял пиджак, бросил на спинку дивана, открыл шкаф-бар, налил себе виски.

— Пей, если хочешь, — сказал он без интонации, не оборачиваясь. — Хуже не будет.

Она покачала головой. В горле стоял ком. Виски не помог бы.

Он выпил, не торопясь. Потом повернулся. Его взгляд скользнул по ней, как скальпель. Хищно, без сочувствия.

— Раздевайся. — приказал он, снимая часы и бросая их на диван. Голос был спокойным, как будто он просил передать соль.

Она замерла. Руки не слушались. Отчаяние и стыд парализовали.

— Я сказал — раздевайся,— повторил он, уже с ноткой нетерпения. — Или ты передумала? Собака может подождать до утра?

Он смотрит на Алину. В ней есть всё, что он ненавидит — и всё, что он когда-то хотел: мягкость, упрямое сострадание, нежность. Он хочет это стереть. Раздавить. Сделать своей. Только так — не больно.