Книга Жестокий. Моя по контракту, страница 18 – Виктория Кузьмина

Мысль о Комиссаре, о крови, о клинике, как плеть, заставила ее двигаться. Дрожащими пальцами она расстегнула блузку, сняла юбку, потом лифчик и трусики. Она стояла перед ним, сгорбившись, пытаясь прикрыться руками, чувствуя ледяной воздух кондиционера на коже. Ее тело, невысокое, с мягкими изгибами, казалось ей сейчас жалким и уязвимым.

Он медленно обошел ее, как покупатель осматривает товар. Его взгляд был лишен восхищения — только холодная оценка.

— Неплохо, — констатировал он. — Мягко. Мило. Подойдешь.

Потом он схватил ее за руку и грубо потянул за собой в спальню. Она едва успела удержаться на ногах. В спальне царила та же пугающая стерильность. Большая кровать казалась эшафотом.

— Ложись, — приказал он, снимая рубашку. Его торс, мощный, с рельефными мышцами и шрамами, внушалне восхищение, а ужас. Он был хищником, готовым к трапезе.

Алина послушно легла на холодную шелковую простыню. Он навис над ней, его тело прижалось к ней, тяжелое, горячее, чуждое. Его руки были грубыми, исследующими, лишенными нежности. Он не целовал ее. Его губы скользили по шее, оставляя влажные, неприятные следы. Пальцы впивались в мягкую плоть ее бедер, груди, оставляя красные пятна. Она зажмурилась, стиснула зубы, стараясь уйти в себя, думать о Комиссаре, о папе, о чем угодно, только не о происходящем.

— Расслабься, — прошипел он ей в ухо, его дыхание пахло виски. — Будешь деревяшкой — будет больнее.

Он не готовил ее. Не было ласк, пробуждающих желание. Его пальцы грубо проникли в нее, исследуя, оценивая. Алина вскрикнула от неожиданной боли и стыда.

— Тесная, — усмехнулся он. — Интересно.

Потом он раздвинул ее ноги шире, подставил свой член к её промежности и вошел в нее одним резким, жестоким толчком.

Боль. Острая, разрывающая, огненная. Алина закричала, изо всех сил пытаясь вырваться, но его руки, как стальные тиски, прижали ее к кровати. Она чувствовала, как что-то рвется внутри, как горячая влага стекает по бедрам. Слезы хлынули градом, она задыхалась от рыданий и боли.

— Девственница? — Он остановился на мгновение, не отрываясь, его голос прозвучал с искренним удивлением, а затем — с низким, довольным смехом. — Ого. Приятный бонус. Теперь все ясно, почему так деревянная.

Он не стал ждать, пока боль утихнет. Начал двигаться — резко, глубоко, без ритма, только для своего удовольствия. Каждый толчок отзывался новой волной боли и унижения. Он шлепал ее по бедру, когда она слишком сжималась, грубо прикусывал ее плечо, заставляя вскрикнуть, его пальцы впивались в ее грудь, оставляя синяки. Он дышал тяжело, с хрипом, его пот капал на ее кожу. Она лежала под ним, как тряпичная кукла, плача беззвучно, глотая слезы и собственную тошноту. Никакого удовольствия. Только боль, страх, отвращение и всепоглощающий стыд. Она чувствовала себя грязной, разбитой, проданной.

Когда он кончил, резко и с низким стоном, он просто откатился от нее. Встал с кровати, не глядя на нее, потянулся.

— Душ там, — кивнул он в сторону ванной. — Убери за собой. И запомни — раз ты такая тесная и "чистая", резинку можно не использовать. Мне так удобнее. Ты жене против? О предохранении позаботься сама.

Он даже не ждал ответа. Прошел в ванную, громко включив воду.

Алина лежала неподвижно, глядя в потолок. Боль между ног пульсировала огнем. По бедрам струилась липкая смесь крови, его спермы и слез. Синяки на груди и бедрах наливались темным цветом. В душе была только ледяная пустота и осознание цены. Она заплатила. Первым взносом стала ее невинность, ее тело, ее достоинство. Ради Комиссара. Ради папы.