Книга Бесчувственный. Ответишь за все, страница 134 – Виктория Кузьмина

* * *

Утро. Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, где я. Сознание возвращалось медленно, нехотя, а с ним приходила и память. Она ударила обухом по вискам, по груди, по животу. Пустота внутри была настолько физической, огромной и тяжелой, что я поежилась, пытаясь съежиться, стать меньше, спрятаться от нее. Поднялась с трудом, каждое движение давалось через боль. Все тело ныло, как после избиения, а в боку, на бедре, горели свежие, воспаленные царапины от осколков — шрамы от нашего последнего «праздника».

Я сняла платье. Теперь оно было испорчено, порвано в нескольких местах. Я нашла в сумке почти пустой пузырек с перекисью. Касаясь ран я смотрела, как пенится кровь, и думала, что эта острая, чистая, физическая боль, это хоть что-то. Хоть какое-то ощущение в этой абсолютной душевной пустоте. Она была доказательством, что я еще жива. Пока еще.

Оделась. Джинсы, свитер. Собрала оставшиеся вещи в сумку. И тут рука нащупала пустоту в кармане куртки. Я замерла, сердце пропустив удар. Ключи. Ключей от маминой квартиры не было. Они остались там. В его квартире. На том самом блюдечке в прихожей. В том мире, куда мне теперь дорога закрыта навсегда. Последняя дверь захлопнулась.

Живот скрутило от голода, и тут же, немедленно, как по сигналу, подкатила тошнота. Горло сжалось, во рту появился противный, металлический привкус. Мне было плохо, по-настоящему, физически плохо. Голова кружилась, в глазах темнело, ноги подкашивались. А идти было некуда. Совсем. Я была как щенок, вышвырнутый на улицу в метель.

Я спустиласьвниз, держась за перила. Тетя Люда, бледная и злая с похмелья, собирала свои вещи в огромную клетчатую сумку.

— Тетя Люда, — мой голос прозвучал сипло и жалко, — можно я... хотя бы до вечера?

— Нет, — она отрезала резко, не глядя на меня, словно я была пустым местом. — Правила для всех. Я и сама уезжаю. Общагу закрывают. Отопление отключат. Проваливай уже Серова.

Отчаяние, острое, горькое и беспомощное, подкатило к горлу, сдавив его. Я вышла на улицу. Морозный воздух обжег легкие, словно я вдохнула стекло. Я осталась одна. Совсем одна в этом огромном, холодном, безразличном городе.

В панике, дрожащими пальцами, я достала телефон. Пролистала контакты, и каждый имя било по больному месту. Мама... Нет. Не могу ей говорить. Что я скажу? «Меня выгнал парень, с которым я встречалась, и, кажется, я потеряла ключи от квартиры. Сорвись из другого города и побудь с непутевой дочерью»? Мира... После того, как она смотрела на меня с таким отвращением, с таким презрением... Оставался один-единственный номер. Лиза.

Трубка взялась почти сразу, будто она ждала.

— Алло? — ее голос был тихим, усталым, но в нем не было отторжения.

— Лиза... — мой голос сломался, и я сглотнула ком в горле. — Это Агата. Извини, что беспокою... У меня... проблема. Мне негде ночевать.

Пауза. Короткая, но показавшаяся вечностью.

— Приезжай, — просто, без лишних расспросов, сказала она. — Адрес скину. Только не пугайся, я живу не в центре.

* * *

Ее дом был на самом отшибе, серая, безликая бетонная коробка, один из многих в этом спальном районе. «Муравейник» Для сирот. Для неудачников. Для таких, как мы с ней. Горькое осознание этого сходства сдавило мне горло.

Она открыла дверь. Бледная, худая, с темными кругами под глазами, но в ее взгляде было то, чего я не видела уже давно, — понимание. Без осуждения, без жалости. Просто понимание товарища по несчастью.