Книга Дуэль двух сердец, страница 257 – Ксения Холодова

Обескровленные губы дёрнулись, чтобы возразить, чтобы сказать маме, что всё это время её драгоценная дочь жила по-настоящему! Но с них не сорвалось ни звука. Они сжались в тонкую линию и уголками потянулись вверх в попытке изобразить признательность за проявленное сочувствие.

Они оказались на улице. Стоял прекрасный солнечный октябрьский день. Весьма редкое явление для этого времени года. Солнце, ещё по-летнему тёплое и яркое, светило вопреки скорым холодам, точно для неё. Белый свет ослепил. Клэр зажмурилась и прикрыла глаза рукой. Лучи мелькали на сухих жёлтых листочках, которые чудесным образом ещё сохранились на ветвях деревьев, а не опали под натиском безжалостного северного ветра.

Парадный вход больницы украшали высокие колонны. Клэр не сразу обратила на них внимание. Она всё никак не могла надышаться этим пропитанным бензином, газами и прочими вредными отходами воздухом. Он тяжело опускался в лёгкие, и девушка несколько раз даже сорвалась на кашель. Когда отдышалась, то наконец спустилась по каменным ступеням и оглянулась через правое плечо на здание. Вспышкой промелькнуло воспоминание о её первом дне в 1811-м. О том, как она попала в поместье Милановых после того, как её на дороге подобрала Мари. Фасад и внешний вид больницы, в которой она находилась больше года, так сильно напомнил ей полюбившееся имение, имение, где всё началось. Сердце застонало, точно ржавая дверь, сжалось до боли, а ослабшие руки чуть не выронили крохотную сумочку с личными вещами. Она долго стояла со вскинутой головой, поражённая, а была бы чуть сильнее, то и вовсе разрыдалась бы от накатившей тоски. Неужели она действительно всё это выдумала?.. Неужели ей только показалось…

Мама почти настороженно позвала дочь за собой. Клэр рывком оторвали от болезненных, терзающих душу переживаний. Будь её воля, так бы и простояла вечность, сокрушаясь о том, что было уже прожито, что любой ценой нужно забыть. Нет, она не хотела вернуться. Не хотела снова взяться за оружие или стать марионеткой одного из императоров. Но и в этом мире для неё, казалось, места уже нет. Теперь она и в нём сделалась чужой, непрошеной, забытой. Ей было место только там, где был он. Никита и стал для неё тем домом, в котором вопреки всему ждут и будут ждать.

* * *

Клэр открыла дверь самостоятельно, не стала дожидаться, пока отец обойдёт машину и доберётся до грязной ручки. Прошёл целый год, а машина отца была такой же пыльной, что и в её последний день здесь. Ничего не изменилось. Ни благородные манеры её отца, о которых Клэр прежде никогда не задумывалась и на которые не обращала должного внимания, ни внешний облик их машины, ни сдержанность матери, ни дом, кирпич которого, всё так же был укрыт простынёй из плюща. Всё в этом мире осталось прежним. Всё и все, кроме неё.

– Мы так готовились к твоему возвращению. Даже плющ успели подстричь, – с детским трепетом пролепетала мама, от волнения сцепив пальцы рук на груди.

– Да? А мне казалось, что он таким и был. В день, когда я… – Клэр потупила взгляд.

– Повезло ещё, что рядом оказалась Катя с этими своими приятелями. Если бы не они, если бы тебя привезли в больницу чуть позже…

За спиной раздался всхлип. Клэр оторвала взгляд от своего дома и со всем вниманием уставилась на маму. Броня суровости, стальной взгляд – от всего этого не осталось и следа. Женщина жалобно заплакала, спрятав лицо в ладонях. Клэр встрепенулась, тут же подошла к маме и накрыла её руками, точно тёплым уютным пледом. Мама зарыдала ещё громче. Не желая видеть женских слёз, отец отвёл взгляд в сторону. Ему всегда от них делалось не по себе, а от слёз супруги и вовсе становилось плохо. Мама уткнулась в дочь носом. Влажным, посапывающим, хлюпающим. Клэр не помнила, когда последний раз её мама так плакала. Когда последний раз позволяла себе слабость. В этом мире Клэр всегда была слабой, всегда была бабушкиной любимицей, с которой все сдували пылинки. Если бы она увидела мамины слёзы прежде, то в тот же миг расплакалась бы сама. Но не теперь. У неё не осталось ни слёз, ни нежности, ни ласки, ни чистой заливистой радости в голосе, ни беззаботного блеска в глазах, лишь сочувствие… гордое, одинокое. Теперь она знала цену человеческих чувств и силу человеческого горя.