Онлайн книга «Год черной тыквы»
|
Чен подтолкнул меня в спину, и мы зашагали в сторону его дома. Он был крайним на Мокрой улице, которая упиралась в Боярский тракт. На перекрёстке мы, не сговариваясь, остановились и взглянули на широкий, слаженный из добротных панцирей дом Глаши. Сквозь окна лился свет лампадок, внутри мелькали тени. Ветер доносил запах ладана и отголоски заунывных песен. – А она их так ненавидела, – вдруг сказал Чен. – Кого? – Поминальные песнопения. Помнишь, как дядька Понтей преставился, кум тётки Авдотьи? Я невольно усмехнулась, когда перед внутренним взором вспышкой пронеслась полная негодования Глаша, которую мать заставила быть запевалой на том поминальном ужине. – Ох, как же она потом ругалась! – Да-а-а, – со вздохом протянул Чен. – В этом вся Глаша… Была. И мы оба замолчали. В груди снова всё сжалось, к горлу подступил ком. Я резко развернулась и, подхватив Чена под руку, потянула его скорее прочь. Оставив позади Боярский тракт с домом Чеслава и Авдотьи, мы оказались у дверей Чена. Домишко его был самым простым, как и наш с мамой. Но если у нас на заднем дворе располагалась широкая площадка с чучелами для тренировок, то у Чена ступить было некуда. Честно говоря, я всегда с опаской ходила среди всех этих самодельных панцирных навесов, держащихся на хлипких подпорках; желобов, идущих от пристройки, в которой стояла ёмкость с угрём из реки Ивинг. Чтобы не таскать воду из городского резервуара, Чен решил использовать у себя ту же методу очищения воды от едкости, что применяли в Норах. Меня всегда удивляло, что среди изнурительных тренировок и охотничьих вылазок он находил время для посадок. Но эта его отдушина была весьма полезна. Мама частенько покупала у Чена пряные травы для выпечки. Из Гардарики их выписывать было дороговато, да доставлялись они уже засохшими и порой и вовсе заплесневелыми. Чен же отдавал нам почти даром пучки, рассаженные по плошкам. Так травы ещё долго стояли на нашем подоконнике. В жаркое время в огороде Чена вырастали мята, тимьян и розмарин, а к началу сезону дождей созревали пузатые рыжие тыквы, самые настоящие, домашние. Он их особенно обожал: добавлял и в суп, и в кашу, даже настаивал спотыкач не хуже, чем подавали в кружале. И, конечно, приносил моей маме. Из-под её скалки выходили яркие жёлто-оранжевые печеньки, похожие на маленькие солнца, что радовали жителей Хейма в сезон дождей. Мы как раз пробрались мимо тыквенной гряды. В сгустившейся темноте ночи угадывались очертания округлых боков. Сверху, как и везде, громоздился навес, а я чуть не угодила сапогом в канавку, отводящую прочь дождевую воду. – Гранфельт, смотри под ноги, – беззлобно произнёс Чен, подхватывая меня под руку. – Попортишь систему, останетесь без тыквенного печенья. Сударыне Хильди я так и скажу, что ты виновата. – Да тут у тебя демон ногу сломит. Куда можно наступать, куда нет. Хоть бы дорожки ровнее сделал. – Как раз думал на досуге об этом. Даже план расчертил. Как думаешь, тропинки лучше мульчой застелить или всё же засыпать панцирным щебнем? – Ох, избавь меня от этого. Ты же знаешь, я в кинжалах смыслю больше, чем в огородничестве. – А могла бы поучиться… Мы оба знали, что наша небольшая перепалка – это лишь способ не думать страшном, о том, что происходит сейчас в доме на Боярском тракте, о той, что теперь осталась навсегда в прибрежных водах. |