Книга Игры Огня, страница 110 – Ольга Пашнина

Дмитрий Дашков стоял у высокого окна, отделенный от веселья прозрачной стеной собственного равнодушия. Он наблюдал за толпой, но не видел ее. В ушах еще звучали недавние дебаты в парламенте — крики о запрете Игр, о сломанных судьбах, требования справедливости.

А здесь, в трех шагах от кабинета, где решались судьбы империи, элита веселилась, словно ничего не произошло. Смерть мальчика на арене стала для них всего лишь пикантной темой для светской беседы между бокалом и танцем. Им было важно лишь одно — чтобы скандал не омрачил их удовольствий и не затронул их кошельков.

Все как обычно.

Он сделал глоток вина, ощущая его холодную горечь. Именно так все и должно быть.

Шум для толпы — чтобы она думала, будто ее голос что-то значит. А настоящие решения принимаются здесь, в тишине, под звуки менуэта.

Пусть газеты и политики кричат об играх. Пока они спорят, никто не заметит, как меняются правила наследования магических артефактов или как перераспределяются ключевые посты в министерствах.

Дмитрий Дашков вернул брата. Вернет и абсолютную власть над Ветром Перемен.

Он поставил бокал на поднос проходившего слуги. Пусть празднуют. Завтра он снова будет делать историю, пока они будут обсуждать вчерашний бал.

Дмитрий медленно перевел взгляд с толпы на брата. Аспер стоял в стороне, прислонившись к косяку двери, и наблюдал за весельемс тем же пустым, безразличным выражением, которое не покидало его лица с момента возвращения из мертвых. В нем не было ни тени того мальчишки-озорника, который когда-то смешил Дмитрия до слез. Все, что осталось, — это холодная, бездушная оболочка, наделенная ужасающей силой.

По спине Дмитрия пробежал легкий, но отчетливый холодок. Не страх за себя — он верил в свою неуязвимость. Это был примитивный, животный страх перед сущностью того, что он сотворил.

Он резко отвел глаза, глотая остаток вина. Нет. Нельзя. Нельзя даже думать об этом. Страх — это слабость. Сомнения — роскошь, которую он не может себе позволить. Он взял новый бокал и сжал так, что хрусталь чуть не лопнул.

Главное — Алеша жив. Его сердце бьется. Он дышит. Он здесь. Все остальное — детали. Побочные эффекты. Цена, которую Дмитрий заранее был готов заплатить и за которую теперь должны платить и другие.

Он вырвал своего мальчика из когтей смерти, и никакая цена не была для этого слишком высокой. Ни страхи, ни сомнения, ни даже призрачный ужас, который он сейчас ощущал, глядя в пустые глаза единственного родного человека.

Идиллию бала разорвал грохот — тяжелые дубовые двери парадного зала с такой силой распахнулись, что дрогнули хрустальные подвески люстр. Музыка оборвалась на высокой ноте, за ней наступила тишина, нарушаемая лишь шумом дождя снаружи и приглушенными раскатами грома.

Это была Ярина.

В черном траурном платье и милой шляпке с вуалью. Дмитрия поразили ее глаза. Широко открытые, горящие такой невыносимой смесью боли, ярости и отчаяния. В них было страшно смотреть. Ее взгляд метнулся по залу, пронзил толпу и остановился на нем.

— ТЫ! — ее голос, хриплый от крика и слез, прокатился по замершему залу, заставив некоторых особо чувствительных дам вздрогнуть.

Она пошла к нему, не обращая внимания на испуганно расступающихся гостей, оставляя за собой мокрые следы на паркете.

— Верни его! Верни все, как было! Верни мир, в котором Михаил Светлов жив! Ты слышишь меня? Верни его!