Книга Хозяйка лавки зачарованных пряностей, страница 56 – Юлия Арниева

— Выздоравливай, — прошептала я. — А потом мы поговорим обо всём. Обо всём, о чём не успели сказать.

Он заснул с улыбкой на губах, а я осталась сидеть рядом, держа его руку в своих ладонях. За окном занимался рассвет, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона. Начинался новый день...

Город оживал медленно, как человек после тяжёлой болезни: осторожно, недоверчиво, словно боясь спугнуть хрупкое выздоровление. Рынок снова заполнился торговцами, из труб потянулся дым, на улицах зазвучали голоса. Дети опять носились по мостовым, и их визгливый смех казался мне самой прекрасной музыкой на свете.

Эпидемия унесла одиннадцать жизней. Одиннадцать человек, которых я не успела, не смогла спасти. Их имена я выучила наизусть и повторяла каждое утро, как молитву, как напоминание о том, что даже магия не всесильна. Старый Герман с Ткацкой улицы, который слишком долго скрывал симптомы. Молодая вдова Агнес с двумя детьми. Кузнец Бруно, чьё сердце не выдержало жара...

Но остальные выжили. Больше сотни человек, которые должны были умереть, остались жить. И город это помнил.

Теперь я не могла пройти по улице без того, чтобы кто-нибудь не остановил меня. Кланялись, благодарили, совали в руки свёртки с пирогами и банки с вареньем. Дети бежали за мной следом и дёргали за подол, выпрашивая «волшебные леденцы» — я понятия не имела, откуда взялась эта легенда, но теперь держала в кармане горсть засахаренных фиалок на всякий случай.

Это было странно. Непривычно. Почти пугающе. Всю жизнь я пряталась, старалась не привлекать внимания, быть незаметной. А теперь весь город знал моё имя. Весь город смотрел на меня с благодарностью и чем-то похожим на благоговение.

И никто, ни один человек, не произнёс слова «ведьма» с ненавистью или страхом.

Итан выздоравливал. Медленнее, чем мне хотелось бы, болезнь вымотала его до предела, и первые дни после кризиса он едва мог сидеть в постели. Но с каждым днём силы возвращались к нему, и вскоре он уже расхаживал по ратуше, раздавая указания и ворча на слуг, которые пытались заставить его отдыхать.

Я навещала его каждый день. Приносила укрепляющие отвары, проверяла пульс и температуру, ругалась, когда заставала его за работой вместо постели. Он слушал мои нотации с кроткой улыбкой, кивал, обещал отдыхать и через час снова сидел за столом, заваленным бумагами.

— Ты невозможный человек, — сказала я ему однажды, застав его на ногах в пятый раз за день.

— Я бургомистр, — ответил он, и в голосе его звучала улыбка. — Город не будет управлять сам собой.

— Город прекрасно справлялся, покаты болел.

— Вот именно. Значит, накопилось много работы.

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. Он был упрямым, невозможным, совершенно не умеющим заботиться о себе, и я любила его именно таким.

Мы не говорили о том, что случилось в ту ночь. О словах, сказанных в бреду и наяву. Это висело между нами не тяжестью, а чем-то светлым и хрупким, чем-то, что мы оба берегли и не решались потревожить раньше времени.

Но иногда наши руки соприкасались, когда я передавала ему чашку с отваром. Иногда его взгляд задерживался на моём лице чуть дольше, чем нужно. И в эти мгновения слова были не нужны.

К середине июня Итан уже полностью оправился. Щёки снова порозовели, в движениях появилась прежняя уверенность, голос окреп. На городском совете он выступил с речью о том, как Мелтаун пережил эпидемию и что нужно сделать, чтобы подобное не повторилось. Говорил о карантинных мерах, о запасах лекарств.