Книга Наша погибель, страница 133 – Эбигейл Дин

– Вы поставили меня в сложное положение, – продолжил судья. – Как вы понимаете, агрессия не делает чести человеку нашей профессии. – На кончике его носа, имевшего такой же цвет, как голова грифа-стервятника, красовались маленькие круглые очки. – О вашем проступке будет сообщено в прессе. Вы и сами это прекрасно знаете. Мало того, боюсь, я тоже должен составить соответствующий рапорт в целях обеспечения прозрачности судебного процесса. Прошу меня извинить, мистер Хеннесси.

Эдвард слушал собственный голос, заверяющий, что все правильно, именно так и должно быть, он все понимает. Слушал и удивлялся, что не нашел более убедительных доводов. Но все дело было в том, что его это совершенно не беспокоило. Стоило ему только вспомнить Нину, стоящую на трибуне, – и все остальное уже не имело значения. Его важные клиенты вдруг словно бы растворились, превратившись в смешную лужицу. Неужели все настолько просто? И если так, то почему же он не понял этого раньше?

– Мне нравится думать, что я проведу заседание с большим достоинством, – произнес судья. – И растопчу подсудимого своим милосердием. Нам всем нравится так думать. Вы долгое время сохраняли достоинство, мистер Хеннесси. Я это знаю. И я рекомендовал бы вам дать свои показания, демонстрируя ту же выдержку, которую вы проявляли все последние десятилетия. Если вы не способны на это, вам не позволят вернуться в зал суда.

И он с усталой гордостью воззрился на Эдварда.

«Достоинство? Неужели люди только об этом и думают?» Эдвард попытался улыбнуться. Да, разумеется, достоинство еще сохранилось в его душе после стольких лет, но там были также еще и агрессия, и стыд – все то, о чем он пытался рассказать, но не смог, боясь разрушить жизнь любимых людей. И если уж он сейчас будет говорить, то расскажет именно об этом.

– Вас что-то смущает? – спросил судья. – Я жду ответа, мистер Хеннесси.

– Полагаю, я смогу это сделать. Благодарю вас.

– В таком случае жду вас в зале суда.

Нина оставила свои показания на столе. Один-единственный листок, набранный шрифтом «Times New Roman». Она заранее распечатала его перед вылетом из Нью-Йорка, на случай если в отеле не будет такой возможности. Эдвард представил, как она, собираясь, повторяет свою речь, словно ее пригласили на свадьбу. Он хорошо знал Нину. Эдвард забрал листок с собой, а то, не дай бог, еще кто-нибудь его найдет. Он заглянул туда только раз, мельком, понимая, что лучше не будить лихо, не искать боли, которой можно избежать. Но одна фраза заставила его замереть: там говорилось о том, в чем Эдвард никогда не сознавался, хотя и надеялся, что Нина сама все поймет: «Вопреки тому, что вы сделали, я по-прежнему любима».

Когда Кимберли поняла, как именно Нина развлекается у нас в гостях, она строго-настрого запретила компьютерные игры. Девочка ходила к нам уже три месяца. Каждый раз она часами просиживала, скрючившись на диване, в кабинете Эдварда, время от времени испуская то огорченные, то победные возгласы. Других идей, чем ее занять, у нас не было.

– Можно погулять в парке, – любезно подсказала Кимберли.

Дело было в феврале. Дождь не прекращался уже который месяц.

Но мы все-таки ходили гулять. Единственные дураки на весь парк, промокшие до нитки так, что одежда не высыхала до вечера. Мы истоптали каждый зеленый пятачок в юго-восточном Лондоне, не смея поднять глаз: несчастная сирота и двое взрослых, ненавидящих друг друга до глубины души.