Книга Наша погибель, страница 31 – Эбигейл Дин

– Я всегда буду спорить с тобой, Эдвард.

– Не сомневаюсь.

– А чем занимаются твои родители?

– Мама – продавец в супермаркете, а папа много лет проработал на автозаводе, а теперь работает на железной дороге.

На летние каникулы Эдварда и его сестру отправляли в Уитли-Бей. Эдвард каждое лето сочинял всякие загадочные истории, придумывал тайны, которые нужно раскрыть. Например, кто-то свалился с маяка. «Он упал сам, – спрашивал Эдвард, – или же его столкнули?» Или, допустим, некто сбежал из банка в Парк-Вью с миллионом фунтов. Дедушка с бабушкой были просто в восторге от бурной фантазии внука, а они с сестрой ходили из отеля в паб, оттуда – в магазин и везде «брали показания» у местных жителей. Эдвард был старшим детективом, а сестра – его помощницей.

– Это меня совсем не удивляет, – заметила я.

– Я вставал на стул, – продолжил Эдвард, – и требовал, чтобы бармен разрешил мне разносить посетителям выпивку. Во все совал свой нос.

Я и сама была вундеркиндом и исправляла грамматические ошибки, которые допускали друзья моих родителей. Поэтому меня редко приглашали на дни рождения.

– И тебя никто не побил? – спросила я.

– Вот еще! Каждое лето мы были здесь маленькими знаменитостями. Нас обычно щедро угощали. Хотя, думаю, за нас расплачивались дедушка с бабушкой.

Я посмотрела на бармена, читавшего газету.

– А он тебя не помнит?

– Сомневаюсь. Я стал намного больше и уродливей, чем был тогда.

– Но ты можешь хотя бы принести мне еще выпить, если не трудно?

Эдвард обменялся с барменом парой слов, и они рассмеялись. Потом он вернулся с торжествующим видом:

– Представь, он вспомнил удивительно надоедливого маленького засранца, который советовал ему, кому больше не наливать.

– Не мог бармен тебя вспомнить.

– Разумеется, нет, – согласился Эдвард. – Но он хорошо помнит моего дедушку.

Эдвард смотрел футбол по маленькому телевизору над стойкой.

– Вот же долбаный «Ливерпуль», – ворчал он.

А я наблюдала за эмоциями на его лице: огорчением и надеждой, злорадством и разочарованием. Потом я наблюдала так за Эдвардом всю жизнь: как движутся его глаза, когда он читает; как появляется на губах улыбка, когда он смотрит хорошую комедию. Я становлюсь одержимой во всем, что люблю, – или презираю, как в твоем случае, Найджел.

– У моей бабушки была своя философия, – рассказывал Эдвард. – Все дело во взаимной привязанности, считала она. Как у них с дедушкой. Насрать на деньги, говорила она. Нет, не «насрать», конечно, она выражалась иначе, но не суть важно. Деньги, привлекательная внешность и все такое, полагала бабушка, не имеет ни малейшего значения. Она утверждала, что все дело во взаимной привязанности: она либо есть, либо ее нет.

– Это звучит довольно туманно, – заметила я. – Для тебя.

– Я могу разделять туманные представления, Изабель.

– Ага, когда они тебя устраивают.

Я допила свой ликер и объявила:

– Мне нужно что-нибудь поесть.

Мы купили рыбы с жареной картошкой во втором по рейтингу магазине городка (Эдвард сказал, что первый нам не по дороге). Я сняла перчатку, чтобы достать картошку. Набережная была темной и пустынной, и меня охватила своеобразная воскресная грусть, ощущение, что обыденность скоро вернется.

В бунгало оказалось не намного теплей, чем снаружи.

– Не уверен, что знаю, как включить отопление, – сказал Эдвард. – Зато знаю, где достать запасные одеяла.