Книга Наша погибель, страница 72 – Эбигейл Дин

В Раскин-парке было пустынно и мокро. Признаться, я была в тупике. Вспоминала, как мы навещали друг друга в университете, волнующие минуты на автобусной остановке, когда мы еще помнили, что такое быть вместе. Я прокручивала в голове разные варианты начала разговора, но все они либо звучали слишком легкомысленно, либо смахивали на обвинение. Мы прошли мимо садов за оградами, мимо детской игровой площадки. Рука Эдварда оставалась неподвижной и теплой. Я знала эту руку. Знала этого человека.

– Даже не знаю, с чего начать, – призналась я.

Мысленно я умоляла его найти какой-нибудь великодушный ответ, что-то вроде: «Изабель, ты можешь говорить обо всем».

Но он вообще ничего не сказал.

– Что произошло с тобой той ночью? – спросила я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я просто хочу понять, что произошло. Хочу знать, что этот тип делал, что говорил.

– Хорошо, – кивнул Эдвард. – Он завел меня в гостиную и велел, чтобы я оставался там. Оставался, пока он не уйдет. Я не помню, Изабель. Всего я не помню.

– Он связал тебя?

– Нет, не связал.

– И ты слышал…

– Слышал? Да, слышал. Знал. Прости меня, Изабель. Прости меня. Прости меня.

Муж бормотал это снова и снова, пока слова не начали сливаться и терять смысл. Может быть, я и хотела, чтобы он заплакал, но все лучшее, что во мне осталось, не вынесло бы подобного зрелища, не вынесло бы слез в глазах Эдварда, его вздрагивающих плеч. Он попытался закрыть лицо руками, и я видела только его губы, повторяющие: «простименяпростименяпростименя».

– Перестань, – сказала я. – Это ты меня прости, Эдвард.

Я не видела Эдварда плачущим с того вечера в Уитли-Бей, когда он решил, что противен мне, и теперь боялась, что он снова поверит в это.

– Извини, я не должна была этого говорить. Сама толком не знаю, что имела в виду.

Дважды обойдя вокруг парка, мы наконец сдались и решили вернуться домой.

– Что ты будешь есть? – спросил Эдвард.

Город потемнел от дождя. Пока Эдвард покупал продукты в супермаркете, я стояла в свете витрин, а потом мы прошли по Сториз-роуд мимо наших охранников до самого дома.

В тот вечер Эдвард приготовил замечательный ужин. Я молча наблюдала за ним, сидя за кухонным столом. Снаружи было темно. Мы не оглядывались на окно. Эдвард испек картофельную запеканку с мясом и сырной корочкой по рецепту своей бабушки. Овощи плевались маслом, между ними лопались дольки чеснока. Я ничего не ела с вечера пятницы. Эдвард не сказал ни слова, передавая мне тарелку, но он смотрел, как я ем, и это было лучшее, что он мог сделать. Казалось, в его деловитой заботливости я нашла все, что мне было нужно: и нежность, и сочувствие, и замену разговорам, вести которые у него не было сил. Я думала, что тот ужин может вернуть нас в нормальную жизнь, но вместо этого он надолго переместил меня в параллельную реальность, где ты не приходил к нам, где мы ели ту же пищу, сидя на тех же стульях, и говорили о политике и планах на предстоящую неделю.

– Ты сможешь войти в спальню? – спросил Эдвард.

– Думаю, да.

– Я пойду с тобой.

Мы приближались к двери, словно полицейские на задании, и, когда поняли это, обменялись улыбками. Спальня была ничем не хуже кухни, или больничной палаты, или номера в отеле, потому что воспоминания о тебе вошли туда вместе со мной. Ты поселился внутри меня, Найджел, хотя тогда я этого еще не понимала. Эдвард открыл шкаф, и на мгновение я подумала – честное слово, так и подумала, – что он проверяет, ушел ты или нет. Но потом он достал из шкафа рубашку и галстук, и я поняла, что муж решил заранее приготовить рабочую одежду.