Книга Девушка А, страница 147 – Эбигейл Дин

– Выбирайте, кто из вас пойдет в ванную первой, – произнес Итан.

Оставив Эви в комнате, Итан запер дверь и на лестничной площадке взял меня за локоть. Я решила, что он хочет меня поддержать, но стоило мне пошевелить ногами, я тут же почувствовала, как он сжал пальцы, и поняла – поддержка здесь ни при чем. В ванной он вклинил башмак между дверью и косяком и стал ждать.

– Ты же знаешь, что я не могу просто оставить тебя.

Я ступила на кафель и заглянула в ванну. Прохладная вода, уже не единожды использованная, серая от грязи, смытой с других тел. Я повернулась к Итану и, прежде чем он успел отвернуться, начала стаскивать футболку через голову.

– Не можешь так не можешь, – сказала я.

Забравшись в ванну, я прижала коленки к груди и стала водить растрескавшимся обмылком по рукам и ногам. По сравнению с ванной я была белее. Когда у меня застучали зубы, я выбралась и вытерлась мерзким полотенцем, которое лежало на раковине. Итан, все еще стоявший ко мне спиной, подал мне розовую ткань – платье с закрытым горлом, ниже колена в длину.

– Что это? – спросила я. – Итан, что это?

Он чуть обернулся ко мне – так, чтобы прошептать:

– Он называет это церемонией.

– Уже все, – сказала я. – Можешь поворачиваться.

– Видок у тебя смехотворный.

– А у тебя видок как у мертвеца.

Я сидела на кровати, ждала Эви и пыталась составить план. Я слышала, как она кашляет в ванной. Внезапно появившийся шанс поверг меня в ужас. Я отогнула уголок картона, закрывающего окно. За ним виднелась лишь черная синева сгущающихся сумерек, да бил в стекло дождь.

Дверь снова распахнулась – фуксия.

– Тебе нравится? – спросила я Эви.

Она вздернула бровь. Вздергивать брови – мы тренировали с ней это бесчисленными днями.

– Нет. Мне тоже не нравится.

В нарядных платьях мы спускались по лестнице. Мокрые волосы Эви, идущей впереди, хлопали между лопаток. Из гостиной лился приглушенный мягкий свет – весь остальной дом погрузился во тьму. Мы пришли самыми последними. Мебель в комнате переставили так, что получилось подобие церковного придела: диваны стояли друг напротив друга, и над всем этим возвышался Отец. Он соорудил себе странную кафедру: кассетный магнитофон и Библия; двойной листок, исписанный от руки, и кустик вереска. Гэбриел и Далила уже сидели на диване, и между ними – Ной. Глядя на них, я поняла: наш конец близок. Кости, выпирающие из-под одежды, глаза – огромные и дикие. У Гэбриела что-то с лицом, оно деформировано, как будто сдвинулись кости. «Где же Дэниел?», – подумала я, и эти слова сложились у меня в голове в припев: где – же – Дэ – ни – ел.

– Добрый вечер всей нашей скромной компании, – прогремел Отец.

Он взял листок и закрыл глаза. Я попыталась проникнуть под его веки. Он обращался к «Лайфхаусу», к разгоряченной толпе, окружающей его плотным кольцом, к детям, которых взрослые держали высоко на руках. Кому не хватило места внутри, выливались на центральную улицу, препятствуя движению транспорта.

Отец открыл глаза и сказал:

– Мы так невероятно одиноки. Но это неизбежно. Если люди не избегают тебя, значит, ты не живешь, как велит Господь. Если тебя не допрашивают, не изолируют или не преследуют, значит, ты не живешь, как велит Господь. Это наш крест. Но знаете, мне никогда не приходилось нести его одному.