Книга Агнес, страница 48 – Хавьер Пенья

— Эта мысль принадлежит не мне. Ее сформулировал один широко известный автор, которого вы, возможно, хорошо знаете.

На первое занятие курса, который читается человеком, которому предстоит стать Луисом Форетом, пришла жалкая дюжи на студентов.

Азия села в центре аудитории: необыкновенно серьезная, с темн же румянами на щеках, что накануне, в той же белой рубашке.

— Камю. «Миф о Сизифе», — говорит пижон в клетчатом свитере с заплатками на локтях.

— Совершенно верно.

Пижон удовлетворенно ерзает на стуле.

— Итак, — продолжает человек, которому пред стоит стать Луисом Форетом, — позвольте поздравить вас с выбором курса. В его рамках мы попробуем отыскать ответ на самый важный вопрос из тех, которые каждый из вас мог бы себе поставить: стоит ли продолжать жить? — Он проводит рукой по подбородку. Сегодня он проспал, так что выбрит небезупречно — четыре длинных волоска торчат, и выглядит он по-идиотски. Не похоже, что эти студенты в восторге оттого, что преподаватель у них — идиот. — Хоть я и преподаю литературу, — продолжает он, — верить ей я не склонен. Не слишком верю я и в то, что называют воображением. Я не верю в творение из ничего. Верю чувствам. В то, что ты сам видишь, слышишь и трогаешь. Не думаю, что человек, посаженный в клетку, сможет сказать хоть что-то о чем-то человеческом.

Азия выглядит отрешенной. Настолько, насколько отрешен от происходящего ломтик сыра.

— Поэтому я думаю, что исследовать самоубийство, читая о нем, не лучший способ. Предпочтительнее читать авторов, которые покончили с собой. Лучших экспертов по данной теме не сыскать. Для нашего с вами утреннего обсуждения я выбрал троих: Мисиму, Плат и Фостера Уоллеса. Но мне не очень хочется превращать это занятие в монолог, поэтому я хотел бы узнать, что вы сами думаете об этих литераторах.

Толстячок в желтой рубашке тянет руку.

— Необязательно поднимать руку, можете говорить, как только захочется, — говорит он.

Толстяк молчит. Похоже, не решается заговорить без разрешения, адресованного конкретно ему.

Вместо него заговаривает парень с резкими чертами лица и пучком на макушке:

— Мисима — фашист.

— А, ну да. — реагирует он. — так и знал, что прозвучит именно это слово — «фашист». Не думал только, что так скоро. Без «фашиста» не обходится ни одна дискуссия.

— Фашисты не любят слово «фашист», — заявляет парень с пучком.

— Верно, не думаю, что оно им по в кугу; — не вступая в препирательства, говорит человек, которому предстоит стать Луисом Форетом.

— Мы не можем судить Мисиму сквозь призму Запада. Это будет несправедливо. И по-имперски, — вступает в разговор парень в клетчатом свитере.

— Мисима с самого начала готовил себя к смерти, — звучит сладкий девичий голосок. — Он писал, что хотел бы сделать из своей жизни поэму.

— С чем не поспоришь, так это с тем, что он покончил с собой наилучшим способом, если взять эту троицу, — говорит парень с россыпью прыщей на лице. — Харакири — класс, совсем другое дело.

— Сильвия Плат была слишком хрупкой. Слишком чувствительной для этого мира. В мире бесчувственных чурбанов места для поэтов нет, — замечает сладкоголосая девушка.

— Сильвия Плат была больной на всю голову, — припечатывает парень с пучком.

— Странно, — говорит парень в клетчатом свитере, — но единственное, от чего здесь попахивает фашизмом, это ты.