Книга Агнес, страница 49 – Хавьер Пенья

— Сильвия Плат покончила с собой из-за Геда Хьюза. Как и Ася Вевилл. Когда обе матери твоих детей кончают жизнь самоубийством, стоит задуматься, что ты за урод такой, — говорит девушка с выбритым виском.

— Сильвия Плате самого начала отличалась суицидальными наклонностями. — говорит клетчатый свитер.

— Тед Хьюз — абьюзер и убийца. Порой вовсе не нужно спускать курок, чтобы стать убийцей, — замечает девушка с наполовину выбритой готовой.

— Но сунуть голову в духовку — не знаю, как-то это меня не убеждает, — говорит прыщавый.

— Фостер Уаглес, — подает готос тот, что с пучком. — вот по кому психушка плакала.

— Фостер Уоллес — настоящий абьюзер, который явно себя сильно переоценивал и при этом котировался существенно ниже своих ожиданий. — говорит девушка с наполовину выбритой головой.

Толстякподнимает руку.

— Америкашки и их фашистская конкуренция, — изрекает парень с пучком.

— Повеситься у себя в гараже — так себе способ покончить с собой, — говорил прыщавый.

Человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, ходит взад и вперед по аудитории, потом останавливается перед Азией.

— Ну а ты? — спрашивает он. — Что думаешь?

Азия прочищает горло.

— Это все разные случаи. Мисима убил себя за родину, Уоллес — во славу литературы, а Плат из-за любви.

Он поджимает губы и дважды ударяет по столу авторучкой. Два абсурдных сообщнических удара.

— И какой из этих резонов тебе ближе? — вопрошает он.

Толстяк опускает руку.

— Я предпочла бы не выбирать потенциальную причину самоубийства, — отвечает Азия, чрезвычайно серьезная.

По словам Форета, из всех дурацких вопросов, сформулированных им за всю его жизнь, этот оказался непревзойденным по своей глупости.

Дурак дураком с парой торчащих волосков на подбородке.

Вечером он гуляет по Задару в одиночестве. Несколько раз оказывается на узкой улочке, разделяющей исторический полуостров пополам; вскоре он проходит улицу из конца в конец. В том ее конце, который обращен к морю, есть магазин галстуков, и на нем красуется вывеска «Хорватия, родина галстука»; другой конец, уже почти на перешейке, соединяющем полуостров с материком, выходит на площадь с пятью колодцами. Рядом высится здание в лесах. Старый театр балета Задара. На металлической сетке ограждения закреплено фото начала девяностых: здание полуразрушено, стена испещрена следами пуль, среди обломков, чуждая войне, чуждая боли, танцовщица поправляет трико.

Невыразительная, как ломтик сыра.

Как только он здесь оказался, его охватило ощущение, что Хорватия — это страна, испещренная шрамами: свежими, на которые мы намеренно закрываем глаза, и недавно зарубцевавшимися, красными, которые угрожают открыться и вновь начать кровоточить. Открыться и истечь кровью.

Тот вонючий безумец, который нервно ерзал позади него в автобусе, идущем на Плитвицкие озера, а потом вышел посреди чистого поля, тот, что говорил сам с собой и, хватаясь за подголовник, дергал его за волосы, вполне мог оказаться ветераном войны с посттравматическим расстройством. У всех людей старше пятнадцати — двадцати лет, встретившихся человеку, которому предстоялостать Луисом Форетом, за плечами была война на Балканах, и они о ней помнили. Многие потеряли в этой войне родителей, брата или сестру. Кто-то остался без ноги или руки. Возможно, после минометного обстрела, взрыва гранаты или потому что наступил на мину. Почему читать курс о самоубийстве его пригласили именно сюда? Зачем было нужно, чтобы он говорил о суициде пережившим войну? В тот момент он ощутил себя самозванцем, обманщиком; вообще, по его словам, в жизни он гораздо более чувствителен к обману правды, чем к обману лжи. Он не может перестать думать о том, что сказал парень с пучком: самоубийство — это эпидемия в среде мещан, которым в такой степени не за что бороться, что до смерти скучно.