Книга Агнес, страница 87 – Хавьер Пенья

Уйдя от меня, мужик с брекетами написал мне, что очень хорошо провел время, и что для него это было нечто особенное, и я для него — что-то гораздо большее, чем перепихонна одну ночь, и что он надеется, что это было не в последний раз.

Когда я говорю «уйдя», я хочу сказать «как только вышел». Я чуть было не выскочила за дверь, чтобы проорать вдогонку: «Да ты что городишь, придурок?» Вместо этого я отправила поднятый большой палец, один лишь большой палец. Он на это ответил залившейся краской рожицей. Вот блин, ну и способность понимать прочитанное. Поднятый большой палец означает «да ладно, чувак, как скажешь». Яснее ясного. Бог его знает, что он там еще углядел.

Вообще-то я не это хотела рассказать в этой дневниковой записи под общим заголовком «Агнес, у тебя крыша поехала», — все дело в том, что, пока я занималась этим самым с мужиком с брекетами, пока любовалась полосатыми обоями в углу, которые уже почти совсем отклеились, на меня внезапно нахлынул образ некоего мужчины, укладывающего меня в кровать, отдельные кадры, будто негативы старой пленки Kodak, творение эпохи Возрождения, спрятанное на холсте под пресным натюрмортом. Мне представился красавец мужчина с низким таким голосом, придававшим ему солидности. Он говорил: «Спи лицом вниз», и я, повинуясь, вцеплялась в подушку, но потом быстро поворачивалась, чтобы видеть его, а он сразу же говорил: «Спи лицом вниз», а я поворачивалась, чтобы видеть его, и так далее, но, несмотря на сюр этой сказки про белого бычка, видения меня ничуть не пугали, а наоборот, кажется, возбуждали еще сильнее — до тех пор, пока телефон не начал по-идиотски звенеть монетками, снова и снова, и из мужика с брекетами не вырвались завывания кошки во время течки, как будто бряцанье монеток ласково теребило его мошонку, и все кадры у меня в голове разом не пропали, и тогда я вернулась к реальности: к своим опасениям разодрать себе язык какой-нибудь гребаной ортодонтической проволокой, установленной субъекту сорока лет.

Как только мужик с брекетами ушел, я проверила телефон и, к крайнему своему изумлению, убедилась, что звон спровоцировали вовсе не имейлы Луиса Форета, а несколько сообщений от матери, которая интересовалась, все ли у меня идет так, как должно идти: «Привет, Агнес, все; хорошо; ты не повесила трубку; новые репортажи; журнала в „Твиттере"; а ты не пьешь; ты не; нажила проблем; ты уже большая девочка; не подбрасывай нам; неприятностей». Я узнаю сообщения от матери в каких угоднообстоятельствах по двум уникальным, присущим только им, признакам. Один из них касается формы: написанные ею предложения прерываются, кромсаются на кусочки без всякого смысла и логики, она как будто случайным образом жмет на enter. Другой связан со смыслом: с ее удивительной способностью отвечать на свои же вопросы и выстраивать монологи, в которых она всегда права. Окей, на этот раз она и в самом деле была права, но так происходит далеко не всегда, как бы она ни полагалась на безотказность своего чутья летучей мыши.

Я ответила ей большим пальцем вверх: да ладно, чувиха, как скажешь. Но я бы соврала, если бы сказала, что от ее сообщений у меня внутри не скрутился здоровенный узел где-то между трахеей и пищеводом.

Меня беспокоят посылки с неверно указанным получателем, меня тревожат видения, несуществующие скрытые камеры, вулканические прыщи, вросшие волосы, интуиция летучей мыши. Меня беспокоит отрицательное влияние сидячего образа жизни безработного на кровообращение в ногах и геморроидальный зуд, с которым не может справиться ни одна мазь. Меня беспокоит смятение, в которое ввергает меня Луис Форет: сегодня он написал, что вовсе не собирается умирать и что я, судя по всему, неправильно его поняла, и впредь мне не следует на этом зацикливаться; я спросила его, неужто он получил результат каких-то анализов, оказавшийся сильно лучше ожидаемого, а он ответил, что вообще не имеет дел ни с врачами, ни с клиниками, а скорее с судьбой и семантикой; тогда я спросила, какого черта он тогда сказал, что умрет, а он ответил, что нет, ничего, дескать, не говорил о том, что собирается умирать; а я ему сказала, что вот и нет, говорил, что вот оно, то самое его письмо: «Прежде чем умереть, мне бы хотелось, чтоб ты написала мою историю», а он мне сказал, что да, прежде чем умереть, что он помнит, что это писал, но это никак не значит, что он умрет сейчас, когда-нибудь это, конечно, произойдет, но мне не стоит на этом зацикливаться, а то создается впечатление, что я очень хочу, чтобы так и случилось. Меня беспокоит, что я читаю страницы, которые сама же написала о Луисе Форете, и не могу понять ни о чем я веду речь, ни куда ведут меня, ни зачем ему я, ни почему он хочет, чтобы я все это писала, со мной творится почти то же, что с тем моим женихом, полудурком, которого скаждым днем я понимала все меньше, который с каждым днем нравился мне все меньше, и с каждым днем я все меньше верила тому, что он мне говорил, как, например, что он от меня уходит, потому что ему не нравятся пьющие девушки, видал? даже причина есть, а дело было в том, что это я собиралась уйти от него, ведь что бы я делала с таким стариканом, как он, парень был старше меня на двенадцать лет, на целую дюжину, я вполне уверена, что на этот счет имеется какая-нибудь китайская пословица, а этот полудурок берет и опережает меня, ну и что тут можно было угробить еще сильнее, ведь единственное, чего я хотела, так это чтобы мы вновь были вместе, но только для того, чтобы я оставила его на обочине, а не он меня, а потом моя мать, естественно, встала на его сторону: ясное дело, Агнес, ну как же он мог не уйти, если я предвидела, чем все кончится, дочка, я это предвидела; и вот так же я чувствую себе с Форетом. А еще я чувствую себя как бы в шкуре мишки Войтека, медведя с постера в моей комнате, того самого медведя, которого взяли к себе солдаты польской армии еше медвежонком, которого они поили пивом и научили курить, а потом отдали в зоопарк, смотрите-ка, медведь-курильщик, и посетители давали ему сигареты по приколу, однако никто не давал мишке прикурить, так что медведь просто их жевал целыми пачками; вот и я живу с ощущением, что Форет перестал подносить мне огоньку и теперь ждет, чтобы я глотала сигареты пачками, и вместе с тем я до жути боюсь, что он перестанет снабжать меня табаком.