Книга Тропой забытых душ, страница 136 – Лиза Уингейт

– Только пусть это останется между нами, хорошо? – Я отхожу от машины. – И будьте поосторожнее. Вдруг там действительно кто‑то есть?

– Рассчитывайте на нас! – Рой смешно щелкает каблуками, изображая воинское приветствие. Если кто‑то сейчас наблюдает за нами из окна участка, этот жест неминуемо вызовет вопросы.

Когда парни уезжают с прицепом для лошадей, я предаюсь жалости к себе, постепенно переходящей в сомнения в собственных силах. Все обстоятельства этого дела имеют легкие объяснения. Почему бы мне это не принять? Потому что хочется, чтобы это оказалось чем‑то большим? Потому что мне это нужно? Потому что я терпеть не могу, когда меня считают теткой, взятой на работу по квоте?

Или потому, что я – продолжение отца, отказывавшегося бросить раненых товарищей на поле боя во Вьетнаме, матери, без устали работавшей ради того, чтобы ветераны получали заслуженный уход, и бабушки, которая боролась со школьными советами, неадекватными родителями и законодательным собранием штата, защищая интересы своих учеников? Мы, Борены, никогда не уступали хулиганам, политикам, общественному давлению, попыткам пристыдить, обзывательствам или угрозам. Ни разу такого не видела.

«Правильный поступок почти никогда не бывает простым, Вэл. – Это был один из последних советов, которые дал мне папа перед смертью; я приехала тогда в отпуск из армии и начала сомневаться в своем жизненном выборе. – Любой, кто говорит иначе, пытается тебе что‑то впарить. В конце концов тебе придется посмотреть в глаза собственному отражению. Не делай ничего такого, чего ты не вытерпишь, если придется взглянуть в глаза последствиям».

Смотреть на себя в зеркале, если не приложу все усилия, чтобы выяснить правду о Брейдене и Сидни… и узнать, что произошло с Сорокой Блэквелл, я не смогу.

Сидя за столом, расследованием не займешься, но именно за ним я и провожу остаток утра и часть дня, слушая повседневную болтовню по рации, напоминающую мне о собственной бесполезности, и заправляя бланки в капризную пишущую машинку, которую, похоже, купили на распродаже излишков школьного имущества.

Я открываю коробку с обедом, который собиралась съесть где‑нибудь в более интересном месте, и в тот же момент над столом нависает тень. По слабому запаху лосьона после бритья и мятым брюкам я понимаю, что это Аррингтон.

И с надеждой поднимаю голову.

– Отчеты готовы. После обеда я бы хотела…

– Почему бы вам не уехать из города на несколько дней? – спрашивает он, упреждая мои слова. – Отдохнете с сыном. Я посмотрел, сколько у вас дней отпуска. Вполне достаточно.

Я ошарашена.

– Что? Спасибо, конечно, но я тут всего ничего. Нет. Все в порядке. Да и Чарли гостит у родственников. У меня появилось свободное время, чтобы покопаться…

– Вот именно этого я и не хочу, – по своему обыкновению, перебивает старший рейнджер; он говорит по сути дела, как видит ее он. – Мне не нравится эта история с запиской. Ты кому‑то перешла дорогу. Нужно разобраться, насколько серьезна проблема на самом деле.

Я встаю со стула, но не агрессивно, а для того, чтобы уравнять шансы. При моем росте чуть выше метра семидесяти наши глаза оказываются почти на одном уровне.

– Я умею о себе позаботиться. Не в первый раз…

– Здесь – в первый. – Я ожидаю, что он пронзит меня взглядом, но вместо этого вижу перед собой строгого учителя, отчитывающего нетерпеливого ученика. – Ты здесь чужая. Еще не успела обзавестись связями, заслужить доверие. Зато перешла дорогу человеку, пользующемуся уважением в округе. «Тропе конокрада» нужно дать общий положительный результат для местной экосистемы. Наша задача – обеспечить это. И твоя тоже. Мы работаем все вместе. Только командные игроки. Никаких «одиноких рейнджеров» в Уайндинг-Стейр. Понятно?