Книга Изгой. Пан Станислав, страница 38 – Максим Мацель

– Ну и кто же таким стратегом из нашего списка может быть?

– Вши́стки. Кроме Яна и Войцеха. Слушай, пан Михал! Утром мы с тобой в корчму поедем. А потом я в прошлом покопаюсь. Попытаюсь из того, цо вем, какую зацепку выудить. Тебя я про́ше в Петербург писать. Надо вызнать про то сражение под Хотином в августе шестьдесят девятого. Ты можешь в архивах российских сведения получить. А на сегодня хватит. Притомился я. Отогреться никак не могу. До самых кишок продрог. Водки мне надо выпить. Боюсь, как бы не захворал.

– Не смотри на меня так, Анжей! – спокойно выдержал испытующий взгляд поляка Репнин. – Я с тобой пить не буду. Ты меры не знаешь. А мне завтра голова ясная нужна.

– Первый раз вижу русского, чтобы от водки отказывался.

– А ты их много повидал, русских-то?

– Приходилось.

– Ну так и молчи про то. А то гляди, как бы я тебя в твой же список не добавил да в твоем прошлом не решил покопаться.

– Я и сам, пан Михал, могу рассказать тебе, как двадцать лет назад я с конфедератами бился против русских казаков. Еще до того, как первый раз Польшу поделили. И как полк мой сражался под Ченстохо́вой. И как меня в грудь ранили при осаде^[53]. А потом по приказу короля мы позорно сдали крепость вам – русским. Я тогда готов был кровь проливать за золотые вольности. За Польску от можа до можа!^[54]Могу рассказать тебе, пан советник, и про то, как наши магнаты эту самую Польску и продали.

– Всё сказал, урядник?

– Вшистко!

– Так вот и забудь про это. И держи язык за зубами. Ты что ж считаешь, что наша императрица от хорошей жизни на Речь Посполитую пошла? Сам подумай, дурья башка! Король-то ваш давно с ее рук кормится. Кабы могла шляхта ваша свое государство сберечь, жили себе, бог с вами. Только лаетесь вы меж собою. Никак к согласию не придете. Обескровили свою отчизну хуже басурман. Не мы, так Фридрих прусский вас в один присест сожрет. Выйдет потом конфуз, когда его канониры к самой нашей западной меже начнут пушки тянуть. А тут еще французы, черт их задери, наколобродили. Еретики поганые! Революцию им вздумалось устроить. Понимаешь, урядник, что будет, если эта зараза якобинская пойдет по Европе гулять, как чума. Пикнуть не успеем, как до Петербурга докатится. Вся Россия кровушкой умоется. Почище Емельки Пугачёва будет. И Польшунакроет. А вам, дурням, это невдомек. Вы, поляки, давно у французов против России поддержки ищете. Не бывать тому!

– Ты что взъелся на меня, пан советник?

– А то и взъелся, что вся ваша Европа – одно сплошное гнилое болото! Сами толком жить не умеете, а нас, русских, поучать вздумали. Всё ворами и пьяницами нас считаете! Это русские, что ли, твоему посланнику башку оторвали? Вот тебе и культурная Европа! Жизни от вас нет. Всё норовите от России что-то оттяпать! А как у самих силенок не хватает, турков подзуживаете! Черта вам лысого, Анжей! Духа в вас нет! Потому и не выйдет у вас ни черта! Скорее глотки себе перегрызете, чем единства добудете! Иди, Анжей, пока я совсем не осерчал. Завтра трудный день предстоит. Иди спать, урядник.

Стасу подошел срок написать первый отчет для Репнина. Советник настоял на докладах не реже одного раза в неделю. «Начну со стариков, – решил Стас, упорядочив свои записи, большая часть которых досталась ему от Анжея. – Если причина убийства связана с прошлым отца посланника, то молодежь можно на время отодвинуть в сторонку».