Книга Сезон свинцовых туч, страница 46 – Валерий Шарапов

Он чувствовал, как Войтенко угрюмо смотрит ему в спину. Никто не видел, как Светлов усмехнулся – с каких, интересно, пор эта улица и эти заведения стали НАШИМИ?

Виталик Сотников подтвердил: есть такой американский журналюга – Теренс, мать его, Уайт. Комитетский товарищ, отбывший в прошлом месяце на родину, наводил о нем справки. В самом деле журналист, материалы его авторства регулярно появляются в прессе. В меру смел, затрагивает острые темы, явно не любимчик начальства. Связи с ЦРУ не выявлены, но какой же умный человек станет их выпячивать? Тип осведомленный, к кому ни попадя не цепляется, и можно не сомневаться, что кое-что о Светлове знает. Виталик лежал совсем один в стационаре, маялся от боли и безделья, умолял персонал больнички выдать ему костыли – хоть до окна доковылять, посмотреть на солнечный свет! Врач крутил пальцем у виска: мол, в своем уме, парень? У тебя же обе ноги сломаны! Лежи уж, Мересьев хренов, а время придет, будут тебе и костыли, и тросточка. Виталика утешало лишь одно – симпатичная медсестра, что прыгала вокруг него, – единственное, что украшало лазарет. Но когда она вытаскивала из-под парня утку, Виталик готов был от стыда сгореть.

– Ты лежи уж, не дергайся, – сказал ему Светлов. – Буду приходить, держать тебя в курсе. Твои знания, приятель, еще потребуются, так что не отчаивайся – работаем вместе. Ну, будь здоров, привет медсестричке.

На следующий день журналист Теренс Уайт опять подловил его в баре, подъехал с обворожительной улыбкой, как к старому знакомому. Кружка эля – было все, что Вадим мог себе позволить. Перед журналистом подобные ограничения не стояли, он был птицей вольной, даже за руль мог сесть подшофе. Вновь завел пластинку – просил интервью, обещал две тысячи долларов за час работы. Официально доллар стоил 63 копейки – так повелел Госбанк СССР. На самом деле это ничего не значило. На черном рынке за две тысячи можно было получить целое состояние в рублях. Или такой тюремный срок, что небо с овчинку покажется. А за крупную сумму – и высшую меру. Операции с валютой для граждан были запрещены. Разрешалось лишь пользоваться ограниченной суммой в турпоездках и командировках. Вадим вежливо отверг заманчивое предложение. Журналист опять уселся на любимого конька. Тема тотального дефицита в стране победившего социализма его особенно волновала.

«Вадим, здесь не надо быть экспертом-экономистом! – горячился американец. – Откуда в вашей стране могут взяться товары с мирового рынка? Я говорю о масштабах, способных удовлетворить спрос всего населения. У вас в СССР монополия внешней торговли – работает лишь одно неповоротливое министерство; а в западном мире любая фирма, получив соответствующую лицензию, может заниматься внешнеторговой деятельностью – лишь бы соблюдала правила и не нарушала закон!»

Еще через день на горизонте возникла новая парочка. На этот раз семья, во всяком случае, так эти двое представились. Вадим сменил шумный «Эль-Кихот» на тихое заведение «Каса Моно», расположенное севернее по улице. На возвышении в тени вьющихся растений стояли столики, приглушенно гудели вентиляторы. Здесь было уютно и кормили сносно. Стройная шатенка поднималась перед ним по лестнице и вдруг споткнулась, стала падать. Спутник не успел помочь своей даме, Вадим среагировал первым – перехватил за талию, подставил плечо. Шатенка охнула, рассыпалась в благодарностях на английском языке. У нее была осиная талия, кожа источала приятный аромат парфюма. Вадим уверил, что все в порядке, никаких неудобств, он просто вовремя оказался рядом. «Даже слишком вовремя – и слишком рядом», – промелькнула занимательная мысль. Продолжение последовало – кто бы сомневался. Вадим поедал рулет из коки, фаршированный мясом и вареными яйцами, поглядывал в меню, чтобы заказать кофе и десерт, гадал, что означают слова «Тамалес», «пастелито», «эмпанадас». В меню значилось, что это деликатесы с начинкой. Подошел мужчина, спутник той самой неловкой особы – они сидели где-то рядом, за лианами. Мужчине было за сорок, представительный, хорошо одетый, настоящий англосакс. Образ портили волосы, вернее, их удручающая нехватка.