Книга Безмолвные лица, страница 102 – Дмитрий Ковальски

– А мои сыновья? – тихо спросил он дрожащим от страха и злости голосом.

– Они помогли нам понять причину болезни. Жизни трех спасут сотни. – Эдит постаралась спокойно убедить его в правильности их поступков.

Густав ничего не ответил и вышел из комнаты, где временно обитала ведунья. Бесчисленное количество раз он прокрутил в голове ее слова, но так с ними и не согласился. Больше всего его угнетала несправедливость, из-за которой его трое сыновей оказались разменной монетой в борьбе против эпидемии. Уж лучше бы болезнь взяла его жизнь и оставила детей в покое. Да пусть бы поглотила весь мир! Ему какая разница! Без детей мир все равно бы для него перестал существовать. Лишь в своем продолжении, в своем наследии он видел смысл жизни.

В комнате с потухшими фонарями, на кровати, которую он когда-то делил с супругой, Густав Форсберг мучился от приступов удушья. Каждый вздох давался с трудом, словно воздух в доме был отравлен. Его тело сковывали судороги, его кидало то в жар, то в холодный пот. Веки пронзала неконтролируемая дрожь, он ощутил, как побледнела кожа, а на лбу выступили капли пота.

Сама мысль о том, что он должен позволить судьбе решать будущее своих детей, приводила его в неистовое бешенство. Эдит не волновала судьба его сыновей. Она говорила с безразличием, уверяя его в том, что они поступают правильно.

Его сердце билось неровно, боль прокатывалась по груди, словно туго натянутые струны, которые вот-вот порвутся. Руки бессильно сжимались в кулаки, а глаза блуждали по комнате в поисках спасения, которого он не мог найти. Память возвращала образ ведуньи с книгой в руках и обжигающими речами.

– Она ведь знает, как помочь, – уверял себя Густав, – но не желает переступать черту. Ее книга хранит знания, которыми она не собирается делиться.

В приступе праведного гнева Густав вышел из спальни и направился в покои ведуньи. Он заставил слуг отвлечь ее, пока сам бесцеремонно копался в вещах. Каждое его действие сопровождалось звуками падающих вещей и сломанной мебели. Его руки дрожали от волнения, а в голове звучали мысли об этой книге, будто она была источником спасения его сыновей.

Но, как ни старался, книгу найти не получалось. Густав рылся все глубже, пока не услышал, как дверь позади него тихо закрылась. Повернувшись, он замер. Эдит стояла на пороге, держа в руках ту самую черную книгу. Ее холодный взгляд с неприкрытым укором впился в самое сердце.

– Что вы здесь устроили? – строго спросила она.

– Отдай мне ее, – прохрипел Густав, протягивая трясущиеся руки к книге.

Женщина жестко ударила его по рукам.

– Прекратите! Вы сошли с ума.

– Отдай мне ее! – взревел он.

Боль в руках стала тем ключевым моментом, после которого его глаза затянула красная пелена злости, и господин Форсберг больше не отдавал отчета своим действиям.

Густав бросился на Эдит, его руки сжали ее тонкую шею, полностью лишив способности дышать. Она попыталась вырваться, но силы уступали под его яростью. Книга выпала из побелевших рук и с глухим стуком ударилась о пол. Глаза ведьмы расширились, а губы беззвучно шевелились, пытаясь вымолить у обезумевшего прощение.

Белки ее глаз затянули лопнувшие сосуды. На лице проступили бело-синие пятна. Из последних сил она пыталась отпихнуть Густава, но лишь слабо, точно тряпичная кукла, болталась в цепких руках отчаявшегося отца.