Книга Парижский след, страница 13 – Иван Любенко

Здание вокзала вблизи казалось насколько величественным, настолько и холодным, как старый замок, — каменные колонны, статуи, высокий фронтон, — и только в арках лежала тень, смягчающая июльскую жару.

Дипломат вошёл в комнату для осмотра багажа. Акцизный чиновник окинул приезжего взглядом и спросил, нет ли у него запрещённых к ввозу продуктов и товаров в большом количестве (табачные изделия, чай, кофе или спиртные напитки). Клим покачал головой и собрался уже открыть чемодан для досмотра, как проверяющий, остановив его жестом, объявил, что претензий не имеет.

Едва российский подданный покинул малоприветливое помещение, как появился носильщик. Уловив во взгляде вояжёра согласие, он взял чемодан и повёл его хозяина к бирже извозчиков, почтительно обойдя полицейского в тёмно-синей куртке с двумя рядами блестящих пуговиц, перепоясанного портупеей. Страж порядка нёс службу в белых перчатках, заложив руки за спину. Кепи, отделанное красным кантом, имело номерной знак, указывавший на подразделение префектуры. Напомаженные усы ажана^[26]торчали в стороны, как пики, и придавали его взгляду не меньше строгости, чем висевшая на кожаном поясе короткая сабля с латунной гардой. Французский городовой не кричал и не размахивал руками, а только поворачивал голову в ту сторону, где, по его мнению, скопилось много лишней суеты, и толпа тут же усмирялась под его взглядом, и людская река текла спокойнее.

На площади перед вокзалом цепочкой стояли фиакры, за ними — тёмные пузатые коляски с кожаными верхами, на козлах — скучающие кучера в сюртуках, в серых котелках и с кнутами на коленях. Надо заметить, что парижские фиакры, как и сами возницы, выглядели проще венских. Не было в них того шарма, которым славятся австрийские автомедоны. Кучер в коричневой куртке и котелке, приметив Ардашева, соскочил на землю, приподнял шляпу и осведомился, куда довезти господина.

— Мне нужна приличная меблированная двухкомнатная квартира в Латинском квартале, — сказал дипломат.

— Доставлю в лучшее место, — заверил возница, чемодан тотчас умостился на решетчатой площадке с ремнями, кожа скрипнула, и замки закрылись.

Носильщик, получив тридцать сантимов, исчез так же незаметно, как и появился. Извозчик, дождавшись, когда пассажир устроится на выцветшем сиденье, закрыл дверь и забрался на облучок.

Фиакр тронулся, едва заметно качнувшись. Клим откинул шторку окна. Колёса застучали по мостовой, и сквозь лошадиный храп и стук подков до седока донёсся шум парижских улиц с треньканьем колокольчиков конок, громыханием омнибусов и криками во дворах. Иными стали и запахи. Уже не несло сгоревшим углём и машинным маслом, как на железнодорожном вокзале. Воздух наполнился ароматом кофе и свежеиспечённого хлеба. Но вскоре запахло конским навозом — это прошли поливальные бочки, размочив лошадиные «подарки» на дороге. Париж открывался Ардашеву во всех своих ипостасях.

Фиакр двинулся по широкому бульвару Мажента к воротам Сен-Дени. Чугунные колонны Морриса^[27]с афишами мигали разноцветьем: зелёные — театральные, голубые — концертные, красные — ярмарочные. С перекрёстков слышался заунывный плач уличной скрипки. Мимо тянулись конки с пассажирами. В дверях ателье портной раскланивался с клиентом. Затем карета выехала на прямой и широкий бульвар Севастополь. Серые каменные фасады домов с коваными балконами побежали по обе стороны. В чьём-то открытом окне мелькнул фикус, а за ним показалась прелестная женская головка.