Книга Венская партия, страница 47 – Иван Любенко

— Это когда же?

— Когда вам надоело плавать? — робко предположил собеседник.

— Надоело и что? Я зашёл в карету, переоделся и полез в воду, чтобы сказать беньеру, что можно её утаскивать назад? Думаешь, Андреас, мне было неведомо, что для этого достаточновсего лишь поднять флажок?

— Простите, я не понимаю, что вы от меня хотите? — отвернув лицо в сторону, буркнул приказчик. — И откуда вы знаете моё имя?

— Я поймал воришку, который хотел обокрасть кабинку. Он напал на меня, но я оказался проворнее и стащил его в воду вместе с моими вещами, уже уложенными в матерчатую сумку. Я сломал ему нос, челюсть, а потом допросил. И он мне поведал очень много интересного. Тебе знаком Никола Вида?

— Впервые слышу? А кто это?

— Тот вор, которого я поймал.

— Простите, но я с ворами дел не имею.

Ардашев молча сорвал со стола скатерть. Прямо рядом с ним лежал лист бумаги, исписанный мелкими цифрами и словами. Он взял его в руки и сказал:

— А мне, кажется, наоборот. Две первые буквы Н. и В. означают имя и фамилию жулика, которого я назвал. А числа — это даты краж на пляже. Их не так уж много, но они есть. Примерно по одной-две в месяц. Это можно сопоставить с обращениями в полицию. Вот, например, 20 июня — долг 50 кр. Н. В. — вернул… А буквы Н и В — как раз и есть Никола Вида, местный мазурик, который ещё долго не сможет есть яблоки и щёлкать орехи. Как думаешь, что будет с тобой, Андреас, если эта бумага окажется у старшего инспектора Франца Ковача?

— Что вам от меня нужно? Деньги?

— Нет. Я хочу услышать от тебя правду.

— О чём?

— О том, что на самом деле случилось здесь с тем русским дипломатом, часть вещей которого украл жулик Вида. Мне нужен честный и откровенный рассказ. Малейшая ложь — и бумага в полиции.

— Вы что, тоже русский?

— Да, я дипломат и приехал из Вены.

— Хорошо, — тряхнул кудрями Андреас. — Ничего не утаю, всё как есть выложу, но и вы не обманите.

Надь поведал Ардашеву тоже, что ранее сообщил инспектору. Слушая его, Клим листал книгу выдачи купальных кабин и вскоре нашёл двадцатое июня. Под кабинкой номер десять стояла закорючка Шидловского. Он арендовал её в одиннадцать часов. А напротив одиннадцатой купальной кареты значилась фамилия Хирш; время: 11:15 и элегантная подпись. Когда приказчик замолк, дипломат спросил:

— Что за дама была с тем русским?

— Я не знаю. Она забыла часть своих вещей в кабинке. Я хотел их оставить себе, но инспектор, старый пёс, всё отнял. Там были заколка с бирюзой и серебряное зеркальце с жемчужиной. Внутри гравировка золотом: «ДорогойАмелии».

— И она не вернулась за ними?

— Нет. Я тоже удивился. Думал, придёт через день-другой, пошлю её в полицейский участок к инспектору, но она не появилась.

— Странно.

— Да.

— Стало быть, её звали Амелия Хирш?

— Ну да.

— Так и быть, возвращаю. Держи.

Ардашев протянул бумагу-улику Андреасу, и тот, вырвав её, прорычал:

— Вида — гад. С потрохами меня продал.

— Это уж ваше дело, разберётесь, кто лучше: жаба или змея, — съязвил Клим и посмотрел в окно.

По пляжу ходил фотограф с треногой. Он предлагал отдыхающим сделать снимки на память. Его уговоры возымели действие, и молодая пара с ребёнком расположилась у картонной пальмы с раскрашенным улыбающимся дельфином.

— А этот светописец всегда здесь околачивается?

— Обычно утром он шляется по пляжу и фотографирует, а потом сидит у себя в салоне проявляет и печатает карточки. Но сегодня он тут весь день шатается. Видно, мало заказов.