Книга В тени пирамид, страница 32 – Иван Любенко

– А разве я просил вас ею поделиться? – гневно сузив глаза, перебил Ардашева следователь.

– Нет.

– В таком случае соблаговолите покинуть следственную камеру, – стальным голосом изрёк чиновник.

– Извольте. Перо из дома сорок четыре по Второй Станичной – в коробке. Думаю, до вынесения постановлений о производстве обеих экспертиз вам придётся оформить изъятие чернильницы, пера и долговой расписки у недавних хозяев этих предметов.

– А это уже вас не касается!

– Честь имею! – бросил на ходу Клим и скрылся за дверью.

– Каков наглец? А? – покачал головой следователь. – И ведь никакого уважения к старшим!

– Молодёжь нынче не та, что раньше.

– Да уж, испортились, распустились. Рассуждают много. Каждый второй либерал, каждый третий – демократ. Не ровен час, доведут страну до смуты.

В камере возникло неловкое молчание. Славин открыл ящик стола, вынул из него конверт и, положив перед Папасовым, сказал:

– Заберите назад деньги, Николай Христофорович, ради всего святого.

– Ну что вы? Они уже не мои.

– Прошу вас, заберите. Я, признаться, впервые решился на гонорарий. Подумал, мол, присяжные поверенные берут, а почему мне нельзя? Но измучился я за эти дни… Всю жизнь честно служил, а тут мзду взял, согрешил… Да и мальчишка этот, Ардашев, сомнения во мне посеял насчёт смерти музыканта и подлинности рисунка… Дело о краже, как вы понимаете, придётся вернуть на доследование. Получается, вы отблагодарили меня раньше времени. Я не могу их принять. Заберите, уважьте меня.

– Хорошо, я так и сделаю, но если экспертиза докажет подлинность эскиза, то они снова окажутся у вас.

– А это уже как вам будет угодно. Но я обязательно доберусь до истины, не сомневайтесь.

– Заранее благодарен, – вставая, выговорил Папасов. – Не буду больше надоедать своим присутствием.

– Честь имею, – изрёк надворный советник, опустив глаза.

Хлопнула дверь, и почти одновременно начали бить колокола Казанского собора, призывая горожан к молитве.

Славин трижды перекрестился на портрет государя, как на икону, и, подойдя к картонной коробке, достал старое перо. Он погрузил его в чернильницу и принялся самолично проводить линии на листе. Потом вынул сильную лупу и стал сравнивать текст записки самоубийцы со свежими, ещё пахнущими чернилами буквами. «Этот самоуверенный мальчишка прав, – мысленно выговорил он, – тут любому видно, что другим пером три слова нацарапаны. Стало быть, надобно срочно изымать долговую расписку с образцами почерка Несчастливцева и сравнивать с предсмертным посланием. Да и рисунок да Винчи следует безотлагательно отправить в Эрмитаж искусствоведам. Даст Бог, признают подлинником. Сегодня же вынесу все постановления».

Ардашев курил у здания окружного суда, когда появился Папасов.

– Ох и обиделся на вас Славин, – покачал головой купец. – Задели вы его за живое.

– Зато теперь ему придётся проводить расследование как положено, а не как ему хочется.

– Да, он вернёт дело о краже на доследование.

– Хорошая новость.

– Огромное спасибо вам, Клим Пантелеевич!

– Благодарить меня не за что, Николай Христофорович. Пока я уверен лишь в том, что Несчастливцева отравили. Если химическая и почерковедческая экспертизы это докажут, то останется ответить на один вопрос: каков был мотив убийства?

– И как же мы это узнаем?

– Через некоторое время появится заключение экспертизы Эрмитажа. Если эскиз – подделка, значит, убийца надеялся, что со смертью скрипача перестанут искать подлинник, который, очевидно, у него.