Онлайн книга «Черный Арагац»
|
— Вам так кажется? — Да. — Надо же, какая гипотеза! Да мало ли что творится в вашем больном воображении? Разве должен я из-за этого выслушивать сии бредни вот уже полчаса? — Простите, что я отнимаю ваше время, но это вопрос обретения свободы армянского народа, находящегося под гнётом Османской империи. — Не стоит прикрываться высокими материями человеку с довольно мутной биографией и непонятными, вызывающими сомнение документами. Вы показали мне паспорт, а потом и билет члена запрещённой организации. И что я должен делать после этого? Благословить вас на государственные преступления? А не опасаетесь ли вы, что после вашего ухода я заявлю на вас жандармам? И вас отыщут через несколько часов, а может, и быстрее. Кстати, вы где остановились? В гостинице? На квартире? Адресок не оставите? — Шутить изволите, ваше высокопреподобие? — Отнюдь. — Честь имею кланяться. Жаль, что вы мне не поверили. Но я вас уверяю, наша встреча не последняя. Человек поднялся и вышел из комнаты, тихо затворив за собой дверь, словно боясь ещё больше рассердить недовольного архимандрита. II В трактире на Графской улице Бессовестной слободки, расположенной на правом берегу реки Темерник, за три квартала до межи станицы Гниловской, было шумно. Играла гармошка, да слышался хриплый, полупьяный голос певца, развлекавшего небогатый местный люд Тобольской-тюремной: Я в Петербурге уродился И воспитался у родных, А воровать я научился Там у приятелей своих. В Сибирь жестокую далёко Судом я в ссылку осуждён, Где монумент за покоренье В честь Ермака сооружён. Придёт цирюльник с острой бритвой, Обреет правый мой висок, И буду вид иметь ужасный От головы до самых ног. Пройдёт весна, настанет лето. В садах цветочки расцветут, А мне, несчастному, за это Железом ноги закуют. Но там, в Сибири, в час полночный Свяжусь я вновь с чужим добром И, одинокий и несчастный, Пойду урманами[67]тайком. Дойду до русской я границы, Урядник спросит: «Чей такой?» Я назову себя бродягой, Не помня родины своей! В воздухе стоял смешанный запах варёной баранины, чеснока, керосина, чадившего в лампах, и табака. Посетители сидели за грубыми столами на табуретах. В клубах папиросного и махорочного дыма силуэты казались размытыми, как за грязным стеклом, но половые безошибочно принимали и доставляли заказы, мастерски лавируя между посетителями с подносами, заставленными снедью и графинами. — Где он? Показывай, — велел человек с рыжими усами-щётками в старом картузе мальчишке, стоявшему рядом с ним. — Вон у стены. В углу. Один сидит… Дядь, пятиалтынный[68]гони, ты же обещал. — Я тебя сейчас так нагоню, шантрапа ростовская, что мало не покажется! Гривенника за глаза хватит, — изрёк он и сунул мальчишке в руку десять копеек. — Убирайся, пока уши не натрепал! — Чтоб ты сдох, куркуль рыжий! — у самого выхода крикнул чумазый пострелёнок и дал дёру. Не обращая внимания на мальчишку, незнакомец уселся рядом со стариком с седыми усами, сросшимися с реденькой бородкой, на которого только что указал малец, и спросил: — Левон Саркисович Погосов, верно? — Ну я. Что надо? — доливая в рюмку последние остатки водки, совсем недружелюбно ответил тот. — Поговорить хочу. — А чего зазря губами шлёпать? Возьмите, так сказать, выпить чего-нибудь да закусить. Вот тогда и побалакаем. |