Книга Бисквит королевы Виктории, страница 134 – Елена Михалёва

Если Яков умер на улице, где искать тело? Ведь тогда его похоронят как бездомного. А она толком не узнала его, не нашла на это времени.

Варе вспомнилось, как Яков сказал в тот вечер, что душа у него простая и маленькая. Это оказалось неправдой. Ей хотелось во весь голос кричать о том, что он ошибается. Нет на свете души шире и прекраснее, чем его. Но Якова рядом больше не было, и Варя боялась, что никогда не увидит его вновь.

Чужое покашливание прервало муторный, тревожный сон, полный бессвязных видений и бредовых образов. Кто-то деликатно прочистил горло, однако же в звенящей тишине этот звук показался ошеломляюще громким. Он отозвался тягучей болью в затылке. Голова будто была неимоверно тяжёлой.

Яков глухо застонал. Он с трудом разлепил веки и тотчас снова зажмурился, столь ослепительным показался дневной свет. Перед глазами заплясали цветные мушки, а мир вокруг завертелся.

До него донёсся звук приближающихся шагов, а затем вежливый мужской голос спросил:

– Вы пришли в себя? Слышите меня? Не делайте резких движений, лежите спокойно.

Яков почувствовал, как его запястья коснулась чужая рука, чтобы посчитать пульс. Врач, значит.

Воздух отдавал отчётливым духом больницы. Смесь камфары, хлорки и карболовой кислоты, казалось, не просто ощущалась, как характерный запах лазарета, но оседала на пересохшем языке тяжёлым железистым привкусом. Лечебницы для малоимущих, в которых Якову доводилось бывать прежде, пахли иначе. Куда менее приятно, если не вдаваться в подробности.

Когда Якову удалось совладать с головокружением и вновь открыть глаза, он обнаружил себя на узкой железной койке с вполне мягким матрасом (без комков, острых пружин или колючей соломы внутри) и чистым постельным бельём, накрахмаленным и свежим. Соседняя койка пустовала, а иных постелей в маленькой палате и вовсе не было, не то что в земских лазаретских бараках.

Вдоль противоположной стены стояли белый шкаф со стеклянными дверцами, накрытый белоснежной скатертью стол и два стула. Внутри шкафа Яков приметил стопки материи, вероятно, чистого белья или полотенец, а ещё несколько коричневых аптечных пузырьков. Марлевая ширма частично прикрывала дверь в коридор. Из-за неё в углу выглядывал керамический умывальник с краном и зеркалом над ним. Возле коек обнаружились выкрашенные белым тумбочки.

Стены, к счастью, белыми не были. Краска на них имела приятный лимонный оттенок. Нигде она не отходила, не потрескалась и не облупилась. Даже потолок выглядел нарядно-свежим. С него свисала люстра в три простых рожка с дутыми стеклянными плафонами. Такие же плафоны были у бра над койками. Пол покрывали аккуратные ромбики жёлтых и серых кафельных плиток. И кругом царили идеальные чистота и порядок, будто не больница вовсе, а музей.

Его руки покоились поверх одеяла. На фоне белого пододеяльника загрубевшие ладони казались тёмными, как у турка. Стоило пошевелить пальцами, как вся левая сторона тела тотчас заныла.

Большое окно с широким подоконником не было завешено шторами, от этого жидкий дневной свет серого осеннего дня и показался Якову ослепительным. Юноша попытался приподняться на локте, но левое плечо немедля пронзило острой болью. А от вдоха полной грудью опять потемнело в глазах.

– Лежите, – строже велел врач.