Книга Бисквит королевы Виктории, страница 41 – Елена Михалёва

– Конечно. Если не запрещал никто, вроде их классной дамы или инспектрисы мадам Фурнье. Разве ж мне жаль? Катенька такая потешная была. Так смешно его называла. Будто это и не простой сдобный коржик вовсе.

Воронцова подавила очередное возмущение, когда услышала, как повариха упоминает девочку в прошедшем времени, и лишь между делом поинтересовалась:

– Смешно – это как?

Клавдия Васильевна вытерла испарину со лба тыльной стороной ладони. Нахмурилась. Сипло перевела дух, отчего всё её крупное, необъятное тело всколыхнуло живой волной.

– Царский? По-царски? Хм. Не припомню наверняка, – она махнула рукой в сторону окон, где младшие «кофейные» девочки учились шинковать капусту под надзором другой поварихи, помоложе и не столь пышнотелой. – Вон, у Натальи Ивановны спросите, если желаете. С «кофульками» она уже второй год возится. Поди, запомнила.

Варя сделала было шаг в том направлении, но Клавдия Васильевна хрипло засмеялась и осадила её:

– Варвара Николаевна, оставьте вашу прыть. Вот закончим и после полюбопытствуете.

– Прошу прощения. – Воронцова с покорностью возвратилась к работе. – Вы совершенно правы, любезная наша Клавдия Васильевна. Труд и усердие должны всегда стоять на первом месте. Преодолевши какой ни на есть труд, человек чувствует удовольствие^[27].

Елейный, заискивающий голосок Вари развеселил повариху, а вот Венеру Голицыну, напротив, заставил в страдальческом утомлении закатить глаза. Вид при этом она приобрела совершенно мученический и даже иконописный.

– Слыхали, дражайшая моя Венера Михайловна, как верно ваша подруга выразилась? Трудиться надобно в первую очередь, а не нос воротить. И трудиться поживее, руками своими белыми пошевеливать, локтями задорнее работать, а не то творог скиснет прямо в посуде.

– Oui, madame^[28], – заливаясь румянцем, вполголоса ответила княжна, а затем склонилась над кастрюлей с творогом, который замешивала с сахаром, и едва слышно прошептала: – Quel ennui^[29].

В иной ситуации Варя бы наверняка пожалела Голицыну – утончённую, изящную красавицу-аристократку с крепкими дворянскими корнями, весьма благовоспитанную, но склонную к небольшим капризам. Для неё даже часовое дежурство по кухне превращалось в муторное, тоскливое испытание. Однако Воронцова не стала вмешиваться. Ей гораздо интереснее было осторожно расспросить Клавдию Васильевну про Кэти и не раздражать ничем, чтобы после иметь возможность поговорить и с другими поварами, потому что каждая деталь могла оказаться решающей.

Клавдия Васильевна скатывала из блестящего, лоснящегося теста шарики и выкладывала их на противень аккуратными рядами, Варя в каждом делала донышком стакана углубление, а Венера Голицына выкладывала в это углубление творожную начинку. Делала она это споро, но по-прежнему без какой-либо страсти к выпечке.

– Такие дивные ватрушечки получатся, – мечтательно заметила Воронцова, а потом как бы между прочим спросила: – Значит, Катенька не всякие лакомства к чаю любила?

– Именно так. Ни печеньем, ни пряниками её было не увлечь. Зато от бисквитного коржа не оторвать. Бывало, останутся у меня одни горелые краюшки, которые я срезала, потому как пересохли, так она их выпросит. Ну а мне всё её жалко было. Я и не могла отказать. Даже уносить из кухни эти кусочки позволяла, чтоб с подружками поделилась.