Книга Шелковая смерть, страница 20 – Наталья Звягинцева

– Не знаю, – пожала плечами девка. – По договорённости с хозяином она приходила али нет, он меня в этот раз не предупреждал.

– А что, и другие разы бывали? – догадался Иван.

Пашка фыркнула. От разговора она осмелела и теперь уж замолкать не собиралась:

– Хозяин обычно велел мне встречать гостей у задней двери, провожать в его комнаты, чтобы не заблудились и не забрели случайно не туда.

– А в этот раз, значит, он тебе не велел?

– Нет, – говорившая отрицательно покачала головой, – в этот раз я ничего не знала. Да только всё равно я её углядела. Вернее, сначала услышала шелест. Мужчина бы на него внимания не обратил, но я в платьях хорошо разбираюсь, уж поверьте. – Глаза горничной разгорелись, щёки покрылись румянцем, было видно, что она крайне гордится этой своей способностью, а ещё, что Пашка – страсть какая любопытная до жизни своего хозяина служанка. – Я и решила поглядеть, кто это непрошеный такой по дому шастает. Заглянула я в комнату, ну ту, из которой в ванную проход, но гостья эта шибко расторопная оказалась, уже успела юркнуть за дверь.

– Выходит, гостья расторопнее тебя оказалась, – усмехнулся Иван.

– Ещё чего! – На лице горничной изобразилось превосходство. – Я всё-таки успела заметить юбку от её платья.

– Юбку? – воскликнул Громов, вскакивая, он весь разговор старался не вмешиваться, чтобы не пугать ещё больше горничную, но тут не удержался: лоскут ткани, снятый с ширмы, обжёг его ладонь. – Какого платья? Какого оно было цвета? Ты запомнила? Говори!

Пашка взглянула на полицейского, что стоял совсем от неё рядом, и, решив, что при нём ей бояться, скорее всего, нечего, ответила:

– То платье было из тафты, я по звуку это определила. А цвет у него был коралловый.

На лице Василия отразилась растерянность.

– Что за цвет такой? Ты по-русски сказать можешь?

– Коралловый, – терпеливо пояснила Пашка, – это такой бледно-розовый… Но немножко розовее, чем обычный.

Громов разжал кулак и ещё раз взглянул на свою находку.

День ещё не закончился, а барон Штрефер заполнил собой весь особняк графа. Как молодой спаниель, он носился по комнатам, совал свой нос везде, где только можно, и постоянно говорил. Он раздавал указания малочисленной прислуге, осведомлялся у кухарки, что она собирается подать к обеду, даже пытался организовать перестановку книг в библиотеке, однако вскоре бросил это дело, посчитав слишком скучным. Но больше всего барон докучал самому графу, преследуя его по пятам, поминутно тревожа и повергая Николая Алексеевича этим в тихое бешенство.

– Послушайте, друг мой, здесь жить просто невозможно! Такой большой дом, и абсолютно недостаточное число прислуги! Ходишь, словно по кладбищу, тишина и холод. Вам бы дворецкого завести, чтобы распоряжался всем, порядок навёл да за прислугой приглядывал. А то у вас один только адъютант, и тот целый день где-то пропадает. – Илья Адамович нравоучительно выговаривал Вислотскому, которого нашёл в его собственной спальне, где граф хотел хоть немного побыть в одиночестве и успокоиться. – А эти ваши часы! Просто ума не приложу, что такое можно было с ними сделать, чтобы они начали столь отвратительно тикать. Вам, граф, обязательно надо вызвать часовщика. И не медлите с этим, это квакающее бренчание сводит меня с ума. Надеюсь, что из моей спальни то механическое чудовище уберут сегодня же.