Книга Шелковая смерть, страница 75 – Наталья Звягинцева

Софья Михайловна с трепетом взяла одного из близнецов на руки и поднесла его круглое с пухлыми розовыми щеками личико к канделябру. От всполоха свечей или от неосторожного обращения младенец сморщился, сильно покраснел, а потом, раскрыв крошечный ротик, истошно заорал. Однако крик длился недолго, дыхание кончилось и мальчик так же резко, как начал кричать, замолчал, распахнул большие васильковые глаза и уставился ими прямо в лицо старой княгини.

– Ну, что ты, что ты, – затрясла его мать и поспешила отдать малютку подбежавшей няньке. – Только нежно с ним обращайся, он ещё такой маленький и хрупкий.

В этот момент в детскую зашёл Пётр Семионович, он с нежностью посмотрел на жену, поцеловал в лоб вновь начавшего орать младенца, потом склонился над его спящим братом и наконец развернулся к гостье, с гордостью сказав:

– Не правда ли, Анна Павловна, что наши крошки – самые красивые во всей Москве?

Рагозина только хмыкнула. В лицах близнецов не было ни одной чёрточки их законного папаши, зато васильковые глаза и льняные кудри уж слишком подходили по описанию к внешности Фёдора Осминова, неоднократно пересказанной ей подругой Машей.

– Премилые создания, – кивнула княгиня и, решив покончить с делом прямо сейчас, без предисловия спросила: – Пётр Семионович, вы нас не оставите, мне надобно с вашей женой о женском потолковать.

Мамонов обрадованно встряхнулся, вот до чего его жена в обществе поднялась, что сама княгиня Рагозина с ней о делах говорить захотела. Поклонившись княгине и поцеловав довольную Софью Михайловну, он исчез за дверями детской. Рагозина тем временем вынула из ридикюля письмо.

– И ваш Пётр ничего не подозревает? – сухо спросила она, даже не стараясь казаться приветливой.

– Я вас не понимаю, Анна Павловна, – с удивлением в голосе начала Мамонова, затем осеклась, взмахом красивой полной руки велела прислуге удалиться и уставилась на старуху.

– Так что здесь понимать, коли на личиках ваших ангелочков всё написано? Узнаёте? – Анна Павловна продемонстрировала Мамоновой письмо, но в руки не отдала, по взгляду молодой матери было видно, что та узнала злополучную бумагу. – Адресат ваш уж слишком похож на малюток. Те же светлые кудряшки, те же глаза…

Софи побледнела, задрожала, затем рывком подалась в сторону княгини и рухнула перед Анной Павловной на колени, вцепившись в подол её платья.

– Не погубите, ваше сиятельство, только об одном прошу… Не погубите моего Петрушу… Не знает он, а коли узнает, то и меня застрелит, и детишек, да и сам с собой так же поступит. Весь наш род на этом кончится…

– Он уже кончился, – сурово взглянув на детские кроватки, сказала Рагозина.

– Нет, не кончился, я ещё детишек нарожаю, не сомневайтесь. Много, сколько моей жизни хватит. Грех буду свой перед мужем замаливать, – всхлипывая бормотала Мамонова. – А этих в военное училище отдадим, будут империи верную службу нести. Я ведь тогда словно больная была, лихорадка меня всю опутала, помутнение на разум нашло. Фёдор власть надо мной возымел такую, что ничем не могла от неё избавиться. Подарки, какие он только попросил, ему посылала, на встречи соглашалась, будто и не я это вовсе была.

Покачивая головой на такую исповедь (ничего не поделаешь, слабы бывают женщины перед некоторыми мужскими особями), Рагозина опустилась в кресло и спросила: