Книга Тайна графа Одерли, страница 27 – Альда Дио

Второй – сокрытие. Когда мы раскрываем одну сторону вопроса, намеренно скрывая от собеседника другую. Мы желаем подсветить выгодные нам сведения, и такая ложь уже способна нанести вред.

Третий – классическая ложь. Мы выдаем желаемое за действительное, белое за черное, вводим в заблуждение и откровенно врем. Такая ложь требует особого искусства, умения засыпать деталями столь правдоподобными, чтобы у человека и сомнений не осталось, что лошади подхватили какую-то хворь, а не были проданы из-за денежных затруднений.

И четвертый – самый жестокий и болезненный. Притворство. То, что разрушает изнутри, перекрывая доступ к воздуху, заставляет раствориться в вымышленных именах и историях, пока не позабудешь того, кем ты когда-то был.

Это то, чем занимаюсь я последние четыре года. Каждый. Божий. День.

Я сморгнула оцепенение, возвращаясь к столу в библиотеке. Не сомневаясь в том, что солгу убедительно.

– Госпожа Уиллоби – добрая хозяйка, милорд. – Я рассталась с ложечкой и принялась сжимать ткань передника, изображая глубочайшие переживания. – У нее веселый нрав и, несмотря на почтенный возраст, в ней столько жизни, что юные девицы позавидовать могут. Она редко бранилась, но всегда по делу, и разговаривала так… прямо, и… Забавно. Но, к сожалению… – Голос дрогнул. – Госпожа заболела, и сильно. Было тяжело видеть, как всегда жизнерадостная леди Уиллоби остается прикованной к постели, но я была рядом каждую секунду. Пока… Пока она не решилась уехать к сыну. Хотела там провести свои последние дни, хотя, милорд, я ежедневно молюсь о ее выздоровлении. Но меня она в Йоркшир брать отказалась. Сказала, что не дело мне, юной девице, просиживать днями у постели больного. Что я должна дальше идти, усердно трудиться и служить молодым.

Глаза его замерцали прищуренным интересом, и я тут же опустила голову. Нельзя на него смотреть. Эти глаза могут дергать струнки волнения где-то под ребрами, они пугают и…

– А как тебе здесь, в Дарктон-Холле?

– Благодарю, милорд, мне не на что жаловаться.

– Это пока, – усмехнулся он. – Можешь идти. И пришли сюда Констанцию.

Я коротко поклонилась и поспешила прочь из библиотеки. Внутри головы пульсировали восклицания: «Проведай Джека! Найди миссис Клиффорд! Запомни Глостершир и Уорикшир! Ты видела графа! Видела его!»

Шаги попадали в беспорядочный ритм мыслей. Ликование вперемешку со страхом разрывали грудную клетку, и я была этому даже рада – так у тела совсем не осталось места для тягучего смущения, в которое затянули глаза милорда.

С наступлением ночи, лежа под дощатым чердаком и лунными лучами, я пыталась разложить все новые сведения по полочкам в голове, пока не услышала его.

Тоненькой, едва слышной мелодией, в стенах Дарктон-Холла завыл призрачный плач.

Я едва держалась на ногах от бессилия. Последние три ночи с трудом могла сомкнуть глаза, то и дело содрогаясь от незнакомого звука. Печального. Леденящего душу и натягивающего связки во всем теле – так мне было страшно прислушиваться к ночной тишине, но, раз уловив призрачный плач, отпустить его было уже невозможно.

– Джек… – выдохнула я.

Сидя на шатком деревянном стуле, он склонился над дымящейся чашкой. Под потухшими медовыми глазами залегли тени, движения были скованными и рваными, а улыбка – искусственной. Он выглядел больным и разбитым, и я ужаснулась, как быстро экономка претворяет свои угрозы в жизнь – с момента нашей встречи прошло всего три дня.