Книга Коварный гость и другие мистические истории, страница 17 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Настроение в доме царило даже мрачнее обычного. Слуги, кажется, знали, что произошло нечто из ряда вон выходящее, и вид у всех был суровый и таинственный. Марстон тоже пребывал в дурном расположении духа. Судя по опухшим глазам миссис Марстон, она плакала. Мадемуазель не вышла к ужину, сославшись на головную боль. Рода видела, что старших что-то тревожит, но не понимала причины и ощущала подавленность и тревогу. К ужину прибыл пожилой священник, о котором мы уже рассказывали, доктор Денверс. Он был начитан, прекрасно образован, отличался здравомыслием и замечательным прямодушием. Его голубые глаза и четко очерченное лицо были исполнены мягкости и доброжелательности, во взгляде светилось природное благородство, чистота и великодушие, без малейшей примеси высокомерия или самоупоения. Миссис Марстон любила и уважала доброго служителя Божьего, много раз обращалась к нему за советом и в его чуткой искренней поддержке, в бесконечной мягкости сочувствия находила утешение и опору, в которых так нуждалась ее истерзанная душа. Более всего она была ему признательна за то, что в один очень сложный период жизни он вовремя вмешался и предотвратил расставание, которое она вряд ли пережила бы, поскольку оно положило бы конец единственной надежде, поддерживавшей ее даже на пороге отчаяния.

Однако мистер Марстон не питал к нему подобной симпатии. В возвышенной бесхитростной чистоте доктора Денверса было нечто такое, в чем чувственный, едкий, разочарованный человек света видел молчаливый упрек. По контрасту с искренним, скромным христианским священником душа, полная озлобленной гордости и презрения, всецело ощущала собственную низость. Подчиняясь своим дурным привычкам, он относился к таким людям, как пастор, с неприязнью, но все же испытывал к доктору Денверсу невольное почтение и сам себя за это ненавидел. Рядом с этим добрым человеком он чувствовал себя скованным по рукам и ногам; понимал, что не испытывает и не может испытывать к нему никакой симпатии, но тем не менее восхищается им и уважает. Эти противоречивые чувства переплетались с мрачными и неутешительными выводами Марстона о себе самом, о чем он не хотел и даже боялся размышлять.

Однако сэр Уинстон обрадовался визиту доктора Денверса, почувствовав, что может дать волю своей разговорчивости. Ибо Марстон лишь дулся и упрямо молчал, и миссис Марстон тоже не была склонна поддерживать беседу. Поэтому, если бы не появление доброго священнослужителя, ужин мог бы пройти в неловкой холодной тишине.

Марстон подумал и, пожалуй, не ошибся, что сэр Уинстон что-то подозревает об истинном положении вещей, а потому был склонен замечать в манерах баронета очевидные свидетельства необычно хорошего расположения духа. В таком настроении обитатели дома расселись за столом.

– Одного из нас не хватает, – сказал сэр Уинстон, подчеркнув легкое удивление, которого, возможно, не чувствовал.

– Мадемуазель де Баррас – надеюсь, с ней все хорошо? – спросил доктор Денверс, взглянув на Марстона.

– Полагаю, да; не знаю, – сухо ответил хозяин дома.

– Да откуда же ему знать! – воскликнул баронет весело, но с неуловимым сарказмом в голосе. – Наш друг Марстон имеет право сколько угодно проявлять невежливость, за исключением случаев, где от него требуется выказывать почтение; но я, веселый молодой холостяк пятидесяти лет, естественно, любопытствую. Искренне полагаю, что наша прелестная французская подруга пребывает в добром здравии.