Книга Коварный гость и другие мистические истории, страница 60 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Ему явно нелегко было сформулировать свою мысль, и в конце концов он справился с собственной неловкостью, дав волю некоему злому нетерпению и презрению к себе. Его спутник, озадаченный, признался, что не понимает смысла этого вопроса.

– Доктор Денверс, – снова начал Марстон суровым и отрешенным тоном. – В случайном разговоре, произошедшем несколько месяцев назад, я говорил вам, что меня преследует некий страх. Я не стал рассказывать о нем подробно, и вы, кажется, не догадываетесь о его природе. Я не боюсь ни единой живой души, боюсь только потустороннего обитателя, поселившегося в моем теле. Мой разум, сэр, начинает меня обманывать, тайный властелин насмехается надо мной и пугает меня.

Доктор Денверс слушал с изумлением, к которому начал примешиваться ужас.

– Вы джентльмен, сэр, и христианский священник; все, что я сказал и скажу, я доверяю вашей чести. Надеюсь, вы сохраните мои признания в тайне и не отдадите их на поругание грубому любопытству света. Меня терзают чудовищные бредовые видения. Они появляются время от времени. Вряд ли о них догадывается хоть один человек, за исключением, может быть, моей дочери Роды. Они приходят, исчезают, приходят снова. Я давно храню свой милый секрет, но в конце концов проболтался о нем и открыл душу одному-единственному человеку – моей дочери. Но даже при этом, думаю, она вряд ли поняла меня. Я вовремя опомнился и не стал раскрывать ей правду о чудовищной адской химере, вселившейся в меня.

Марстон умолк. Он сидел, подавшись вперед и глядя в пол кареты, и спутник не видел его лица. Молчание было долгим, и прервал его опять Марстон.

– Сэр, – сказал он. – Не знаю почему, но мне хотелось, страстно хотелось доверить свой страшный секрет уху надежного человека; не могу понять, чем это вызвано, ибо я не ищу сочувствия и терпеть не могу сострадание. Думаю, причиной этому беспокойная натура дьявола, засевшего во мне, но будь что будет, я поговорю с вами, и только с вами, по крайней мере в настоящий момент.

Доктор Денверс еще раз заверил, что рассказ будет сохранен в строжайшей тайне.

– Как я понимаю, человеческий разум должен находить либо утешение в прошлом, либо надежду в будущем, – продолжал Марстон, – иначе ему грозит беда. Для меня, сэр, прошлое невыносимо тяжело, это бескрайняя, голая, пугающая Голгофа, полная мертвых надежд и утраченных возможностей; а будущее окутано тьмой, его населяют чудовищные картины ужаса и угроз, теряющиеся в непроглядном мраке. Сэр, я не преувеличиваю. Между таким прошлым и таким будущим я влачу свое жалкое существование; и единственное утешение, какое я еще способен ощутить, заключается в том, что ни один человек меня не жалеет; что надо мною не властны оскорбительное сочувствие и лицемерная мораль; что я могу безнаказанно бросать вызов всем респектабельным негодяям христианского мира и тем самым увеличить на вес одного перышка тяжкое бремя, которое я сам на себя возложил и вынужден ежечасно нести без всякой помощи.

Доктор Денверс вставил слово-другое, пытаясь перевести разговор в направлении их прошлых бесед.

– Нет, сэр, с этой стороны мне тоже нет утешения, – горько возразил Марстон. – Вы, как иносказательно говорит ваше учение, отпускаете хлеб свой по пустынным водам, но на меня он тратится напрасно. Моя судьба, какой бы она ни была, предрешена неотвратимо, словно я уже сто лет как мертв и осужден Страшным судом.