Книга Восемь дней до убийства, страница 41 – Елена Фили

Миша сидел на скамейке на одной из многочисленных лесных опушек и отрешенно смотрел перед собой.

— Привет. Я Никита. — Никита с удовольствием плюхнулсяна скамейку рядом с Мишей, вытягивая ноги и откидываясь на спинку.

— Поговорить больше не с кем?

— Скорее наоборот.

— А что тогда надо?

— Слышал, отдыхающий сегодня умер? Я следователь. Веду это дело.

— Я-то при чем? — Миша вдруг насторожился и подобрался, как породистый пес перед прыжком.

— Помочь тебе хочу. Поделимся друг с другом информацией?

— Давай, — оживился Миша. — Только ты первый.

После разговора с Мишей, вылившегося в признание со слезами, обещаниями мести и ударами кулаком по скамье, отчего та вздрагивала одновременно с Никитой, он решил, что достаточно растряс обильный обед. Но не пошел отдыхать в номер, а направился в процедурный кабинет. Пора было проверить, все ли правильно в ритуале выдачи препаратов и точно ли никто не мог подделать подпись Бориса.

В процедурном кабинете царил особый больничный порядок, пахло спиртом, лекарствами и еще чем-то едва уловимым, сладковато-химическим. Медсестра, женщина лет тридцати, с пышными формами и аккуратно собранными под медицинскую шапочку обесцвеченными волосами, подняла на Никиту тревожные глаза. Она продолжала раскладывать шприцы в стерилизационных пакетах, даже когда Никита попросил журнал учета лекарственных препаратов. И лишь спустя пару минут протянула его Никите.

Журнал оказался потрепанным, с засаленными уголками страниц — свидетельство частого использования. Никита пролистал его быстро, но внимательно, убедиться, что все в порядке, а потом принялся просматривать нарочито медленно, методично, чуть задерживаясь на каждой странице, наблюдая за реакцией медсестры. Его пальцы двигались по строчкам, выискивая имя погибшего.

А вот и оно. Подпись Бориса оказалась вычурной — почти каллиграфическая вязь, выведенная с шиком. Никита мысленно усмехнулся: подделать такую подпись было бы задачей даже для профессионального графолога, а не то что для рядового медработника.

Однако что-то в этом журнале все равно вызвало у Никиты легкое беспокойство. Может быть, слишком уж аккуратные пометки или едва заметные следы корректирующей жидкости в нескольких местах? Но доказательств фальсификации пока не было. Только странное ощущение, что за безупречной внешней картиной скрывается что-то ускользающее от его внимания.

— Вы давно знакомы с Германом?

— Работаем вместе пять лет.

— А с кардиологом Виталием Владимировичем?

Медсестра едва заметно вздрогнула.

— Я устроилась в санаторий пять лет назад. Виталий Владимирович уже здесь был. Так что да, и с ним мы вместе работаем тоже пять лет.

Никита кивнул и пошел к выходу, но вернулся.

— Только работаете?

В кабинете вдруг стало тихо. Даже холодильник с лекарствами будто перестал гудеть.

Медсестра промолчала. Но Никита и так знал ответ. Что-то такое он подозревал с того момента, когда Герман смешался и даже разозлился в ответ на вроде бы невинный вопрос об отношениях с сослуживцами. Конечно, Герман — молодой, дерзкий, с харизмой плохого мальчика — не шел ни в какое сравнение с кардиологом, который, судя по фото, выложенному на сайте санатория, был намного старше. Что ж. Навестим и его.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Пахло кофе с корицей. Никита стукнул в дверь и сразу вошел, но остановился на пороге, застенчиво улыбнувшись.