Книга Красная жатва и другие истории, страница 216 – Дэшил Хэммет

Была суббота. Вечером Норман вынес все зеркала из комнат и сложил их в подвале. Посреди ночи вновь спустился в подвал, перетащил четыре самых больших зеркала в спальню и поставил у каждой стены. Сидя на стуле в центре комнаты, Норман поворачивался от зеркала к зеркалу, разглядывая отражения, которые, несомненно, были его собственными. На рассвете махнул рукой и лег в постель. Но едва поднял голову, чтобы поудобнее устроить подушку, как перед ним возникло белое лицо Эрика. Когда Норман сел на кровати и всмотрелся в тающий сумрак зеркала, оказалось, что лицо принадлежит не Эрику, а ему самому.

Весь воскресный день он слонялся по дому, в котором умер его брат: то поднимался, то спускался, бродил беспрестанно, неприкаянно от пыльного чердака до сырого подвала, где топором превратил зеркала в груду битого стекла. Свет горел везде, и все, что могло дать отражение, было накрыто ковриком, или шторой, или бумагой, или полотенцем, или еще какой-нибудь тканью. У двух чердачных окон не имелось ставней. Норман начал было искать, чем их завесить, но помешала боязнь: что они покажут, когда он повернется к ним снова?

На чемодане лежал подсвечник. Норман разбил им оконные стекла.

Едва миновала полночь, он спустился в подвал. Ворошил битые зеркала, пока не нашел треугольный кусок, достаточно крупный, чтобы лицо отражалось целиком. Отнес наверх и поставил на стол, оперев на две книги. Сел: локти на столе, лицо на ладонях. Вперившись с гипнотической оцепенелостью, изучал отражение, которое, конечно, принадлежало ему, а не брату. Приложив серьезное усилие, Норман смог бы отвести глаза, но даже не пытался. Полностью сосредоточился на том, что видел в неровном осколке. Дыхание стало тяжелым и механически ровным. Глаза закатились, хотя веки не были закрыты.

В какой-то момент он задергался. Зеркало отражало лицо Нормана: бледное, изможденное, без рубца на лбу. Он вновь уставился в отражение – и забылся лишь на миг, возможно, задремал…

Ранним утром понедельника раздался бой часов на здании муниципалитета. Норман не слышал. Его остекленевшие глаза неотрывно смотрели в зеркало. Часы пробили вновь позже. Солнце проникло мимо опущенных штор и разложило на полу параллельные ленты золота. Норман не слышал, не видел.

Соскользнул локоть. Голова качнулась вниз и сбила зеркало. Норман вскочил, опрокинув стул и завопив от ужаса. Потом осмотрел ярко освещенную комнату и резко рассмеялся. Ночь прошла, ничего не случилось. Он чувствовал себя ребенком, глупцом; он стыдился той серьезности, с какой воспринял видения.

Что-то защекотало переносицу. На ладони осталась кровь. Середину лба пекло. Норман схватил зеркало. На него смотрело белое, искаженное ужасом лицо Эрика. Из дыры во лбу сочилась кровь.

Норман Бачер с криком выбежал из дома. По улице шли двое – телеграфист и кондуктор, – направляясь к станции. Норман бросился к ним и стал выкрикивать признания в изумленные лица. Он дико жестикулировал. Треугольный осколок зеркала – с остроконечной вершиной, запачканной красным, – вылетел из руки и разбился о тротуар со звоном, похожим на далекий детский смех.

Сегодня, когда мир унаследован кроткими и смиренными, а взгляд свысока воспринимается как спесь и терпимость стала образом жизни, я хотел бы пройтись тайной галереей двенадцати месяцев и за опущенными шторами возжечь благовонные свечи перед следующими образами.