Книга Стремление убивать, страница 137 – Марина Юденич

— Не пугайтесь, — Хозяин, как всегда, был предупредителен, — и задержитесь на пару минут. Борис как раз выводит их на прогулку.

— Борис? Ах да… — задумчиво протянула Юлия. — Совершенно про него забыла. Даже странно…

— И я забыл.

— Я помнила про то, что кто-то живет у доктора, но вот имя… действительно, Борис…

Они еще некоторое время поговорили на эту тему, с изумлением повторяя имя Борис, словно пробуя его на вкус и так, и эдак, как нечто незнакомое вовсе.

Хозяин в беседе участия не принимал.

Укрывшись в тени громоздкого буфета, он внимательно наблюдал за своими пациентами и… улыбался.

Она всегда просыпалась рано.

Эта привычка сохранилась у Дарьи Дмитриевны Чернышевой с прошлых времен. Теперь подниматься ни свет ни заря было совершенно незачем: давно уже никто нигде ее не ждал. Так давно, что иногда Дарье казалось: иначе никогда и не было.

А бурная деятельность, лишенная — как теперь стало ясно — всяческого смысла, но захватывающая, богатая опасностями и приключениями, была счастливым уделом какой-то другой женщины, о которой нынешняя Дарья то ли читала, то ли слышала где-то.

Если же старые фотографии вдруг воскрешали в памяти минувшие события, они казались не более реальными, чем смутное чувство прошлого присутствия, которое порой испытывает человек на улицах совершенно незнакомого города. В таких случаях обычно говорят, что это ожили на мгновение и промелькнули в сознании воспоминания из прошлой жизни.

Прошлая жизнь Дарьи Чернышевой закончилась 19 августа 1991 года.

На экране телевизора крепкий мужчина неуклюже карабкался на броню БТРа, растрепанные седые пряди небрежно спадали на высокий лоб. Вокруг, тревожно поглядывая по сторонам, балансировали на непривычной плоскости его соратники. И всех их вместе — БТР с российским триколором и Ельцина с его свитой — плотным кольцом облепила бурлящая толпа. Возмущенная, протестующая, одним только фактом своего присутствия она напрочь опрокидывала устои обреченной империи.

Дарья выключила телевизор.

Это был конец.

И сразу же глупыми стали вчерашние страхи.

Смешными — волнения.

Картонными страшилками из детской книжки обернулись лютые враги, а глобальные цели оказались хлопушками с новогодней елки, единственным содержанием которых было — всего-то! — пестрое бумажное конфетти. Бороться более было не с кем и не за что, но, как выяснилось, именно в этой борьбе и заключался смысл жизни.

Единственный теперь враг, одним росчерком пера перечеркнувший прошлую жизнь Дарьи Чернышевой, был недосягаем. Сражаться с ним, вливаясь в смешные отряды неистовых старушек с красными флагами и портретами Сталина, воздетыми к небу, она не собиралась, реально, как, впрочем и всегда, оценивая ситуацию и не питая относительно своего будущего ни малейших иллюзий.

К несчастью, прогноз оказался верным. Все произошло именно так, как увиделось ДарьеДмитриевне в далеком августе девяносто первого: следующие девять лет она влачила жалкое существование. Можно сказать, что все это время Дарья уже не жила, а всего лишь боролась за выживание, стараясь особо не задумываться, зачем, собственно, ведется эта отчаянная борьба. Она много, тяжело болела и стремительно старилась, превратившись к сорока пяти годам в желчную, замкнутую, одинокую женщину, казавшуюся почти старухой.